Черный чемоданчик Егора Лисицы

И вот план стать одним из врачей кабинета научно-судебной экспертизы здесь, на юге, пришел мне как-то в голову и уже не оставлял меня ни на день. Само собой, ничего подобного здесь не было. И странно, что именно эта честолюбивая мечта привела меня к катастрофе. Хотя уже сейчас, глядя на все, я понимаю, что «катастрофа» – громкое слово. Да и в любом случае, по-настоящему ведь в ней погиб не я. Моей виной было то, что я не сумел вытащить из нее другого, настойчивости и моих тогдашних знаний не хватило. Как мало было опыта, но как я был самоуверен! Об этом я никак не мог забыть, да и к тому же мне частенько все это напоминали."

"Это были несвойственные мне философские мысли. И, пожалуй, они были особенно неуместны здесь, у входа в подвал при кафедре судебной медицины. Как оказалось, я уже некоторое время стоял прямо у его обитой металлом двери. Усмехнувшись и одернув себя за это, я стал спускаться вниз. Но настроиться на дело не удавалось. Я волновался все сильнее. Зачем-то стал вспоминать, что для проведения исследований мне может понадобиться предписание пристава, которого, конечно, нет. А что мне делать с протоколом исследования? Какой порядковый номер ему дать для отчета в журнале? Да и есть ли этот журнал вообще, когда во всем городе нет ни бумаги, ни чернил, ни электричества?

Чтобы не раскиснуть, я напомнил себе, что автор блестящего «Судебного вскрытия» Каспер работал в Берлине в страшном подвале столетней покойницкой. В условиях уж, наверное, похуже моих. Мысленно листая его руководство, я принялся доставать из чемоданчика все необходимое. Монотонные, размеренные действия придавали уверенности, а чемоданчик был как старый друг. «Ничего, мы с тобой на пару справимся», – как бы говорил он, выдавая инструменты – несколько изогнутых ножниц, иглодержатель, линзы, кусачки Люэра, небольшие, но удивительно точные весы, которые я сделал сам.

Несчастный мертвец, телеграфист, лежал передо мной, укрытый до плеч кожаным покрывалом. Улыбка пропала. Лицо его было спокойным. Я читал, что Бертильон испытывал отвращение при виде мертвых тел. Я же чувствовал грусть, злость на несправедливость насильственной смерти. «И последний враг истребится – смерть», – вспомнил я из Ветхого, кажется, Завета. Мне хотелось понять, что есть смерть. Прекращение функций? Но ведь есть глубокий летаргический сон, беспамятство. Что-то другое уходило из мертвого тела. Будь я истинным верующим, а не сомневающимся медиком, я бы назвал это душой или некой искрой жизни. Мне хотелось поймать того, кто ее погасил.

Я тщательно осмотрел место раны на затылке. Хотя сложно было определить, был ли это удар тяжелым предметом или травма в результате падения, я склонялся именно к падению.