Черный чемоданчик Егора Лисицы

Их дадут – и будет от меня звонок, чтобы вам не мешали заниматься. Я думал, вы старше, но мне не из кого выбирать. Да и что ваш возраст? У меня такие сыновья.

Видно было, что он очень устал – так, наверное, выглядят люди, о которых говорят: «устал смертельно». Я понял, что говорил он медленно не из-за привычки или для придания словам значимости, а именно от усталости. Я уже хотел решиться и спросить его о том, что меня особенно занимало – насчет событий той ночи, но он вдруг сам заговорил об этом.

– Людей везде не хватает, даже отбор штабных из рук вон. Дисциплина давно уж охромела на обе ноги. Но что поделаешь? Берем просто тех, кто смыслит в технике, и потому никто не поручится за дежурных на телеграфе до конца. Но убитый… – Он поморщился, вспоминая.

– Вареник.

– Да, Вареник, был порядочного поведения, да и на фронте проявил себя.

Он вдруг снял очки и, сильно надавливая, размял черную набрякшую кожу под глазами.

– Черт знает что такое! Люди гибнут сотнями, тысячами, а тут одна смерть – и столько дел с ней. Что этот ваш телеграфист? У меня ведь под Гниловской подожгли состав, вагоны. И сколько сгорело людей, сколько обожженных! А мы не остаемся в долгу. Горим – и сгорит все. Простите, я отвлекся. Ясно одно: эта вот история, когда и так много с городом проблем, некстати совершенно.

Резко оборвав себя, он перешел к теме моих новых полномочий. Вызвал секретаря и продиктовал ему письмо, после чего выдал мне разрешение на передвижение в комендантский час, который был введен по всему городу.

Глава восьмая

Ростов. Вскрытие"

"Впереди, набравшие воды от долгих дождей, разбухшие от нее, видны приземистые корпуса медицинского факультета. Из темно-красного и белого кирпича, они были растянуты по улице, как сухожилия. По их длинным коридорам нужно было долго плутать, чтобы найти анатомический зал, где я когда-то мечтал стать медиком. До сих пор в деталях помнится мне стол посредине, ряды деревянных кресел амфитеатром. На потолке хорошие, сильные лампы. И стены, на которых с пугающей точностью вырезаны «детали и шестеренки» человеческого организма. Я обычно выбирал место под селезенкой, уж не знаю, почему. Были места и покозырнее, как, например, под выпуклым деревянным сердцем с трубками сосудов. Оно находилось в простенке окон, и освещение там всегда было самым лучшим. Медикам для занятий необходим хороший свет.

Не помешало бы немного его и мне сейчас, точнее, делу, которое я про себя уже называл «моим». Но там света, точнее, никакой ясности не было, как в коридорах, по которым я шел. Окна забиты, лампы почти все не горят, высокие двери кабинетов закрыты, и по пути мне не встретился ни один человек. Я знал, что многие здешние медики сутками работают в госпитале, который располагался тут же, в одном из корпусов.