Черная вдова, или Ученица Аль Капоне

Он снова вошел в нее, только на этот раз еще нежнее, еще внимательнее, словно прислушиваясь к каждому вздоху, замечая каждый жест.

– Все… не могу больше… – простонала Марина, закрывая глаза.

– Потерпи еще секунду, – попросил он. – О боже…

Она совершенно обессилела, а Федор, казалось, может еще продолжать. Даже до душа дойти Коваль не смогла, так и уснула, прижавшись к его обнаженному телу.

Утро началось с поцелуя и чашки кофе, поданной в постель.

– Просыпайся, соня! Уже десять часов, – и Марина открыла глаза, обнаружив улыбающегося Федора, сидящего возле нее с чашкой свежесваренного кофе в руках.

– Мне в кои-то веки никуда не надо, могу позволить себе поваляться до обеда!

Федор снова поцеловал ее, лег рядом и спросил:

– Слушай, а откуда все это у тебя, подружка? Я имею в виду машину, квартиру? Родители?

– Нет, представь себе, сама заработала, мне не на кого надеяться, кроме как на себя. Я вкалывала со школы, все время отказывала себе даже в элементарном. Зато теперь могу позволить почти все.

Признаться, Марина слегка лукавила. Но не могла же она вот так сразу выложить едва знакомому человеку все об истинном источнике своего благосостояния!

Дело было в том, что еще в интернатуре судьба свела молодую, амбициозную красотку с одним очень крупным криминальным авторитетом, под «крышей» которого находились все клубы, рестораны, бары и казино города. В одном из этих веселых заведений его и подстрелили однажды, а спасать пришлось Марине, так как дежурная бригада хирургов была невменяема по причине праздника.

С тех пор Мастиф проникся к ней признательностью и чем-то вроде отцовской любви, что, однако, не мешало ему время от времени обращаться с просьбами, как-то: положить в отделение непрофильного больного под чужой фамилией, снять кому-нибудь абстинентный синдром… А уж сколько пуль и осколков она извлекла из накачанных торсов его братков… Не говоря о ножевых ранениях! Естественно, ее услуги хорошо, да что там – просто очень щедро оплачивались. Но Марина тяготилась этим знакомством, прекрасно понимая, что до добра оно не доведет.

Словом, сказать Федору правду она не могла. А потому скормила ему ту же лапшу, что и всем – сказку про бедную девочку, работающую с утра до ночи. Волошин долго молчал, переваривая и прикидывая что-то, а потом выдал:

– Даже при условии полной голодовки, ходьбы пешком и одевания в мешки от картошки в течение всех этих лет, максимум что ты имела бы, это «хрущоба» на окраине, а то и вовсе за городом, где-нибудь в Ершовке. И ездила бы не на «крузере», а на «Жигулях», да и то если очень повезло бы.

Марина приподнялась и внимательно посмотрела ему в лицо. Серые глаза Волошина были насмешливо прищурены, а крылья носа чуть подрагивали.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего.