Чёрная обезьяна

На нижних полках пузато расположились стеклянные трехлитровки с соленьями — и было заметно, что соленья давно живут внутри обособленной, разнообразной и, возможно, даже разумной жизнью; я бы не рискнул иметь с ними дело.

В углу лежала халва, порубленная вместе с бумагой и опилками. Присмотревшись к бумаге, можно было рассмотреть фамилии политиков, которые покинули эфир, когда я еще не служил в армии и носил черные носки.

— Пивка? — произнес я слабым голосом.

— По жопе пинка, — ответила мне продавщица, не шевельнув и бровью.

Мухи на нее не садились.

Возле магазина, на жаре, спаривались, не получая ни малейшего удовольствия, две собаки. Сука замученно косилась в крапиву. На крапивном листе подыхал от жары жук. Кобелю было хуже, чем жуку.

Баба Настёна перебирала во дворе гречку, возле нее стоял мальчик, вокруг мальчика топотали вялые, будто ослабшие от недоеда куры, пощипанный и с выбитым глазом петух сидел на заборе и на наш приход отозвался противным сипом, замахал крыльями, едва не упал, слетел вниз, кувыркнулся и опозоренный отбежал за сарайку. Позвал оттуда за собой кур, но они проспали зов.

— Ба! Ба! Ну, баб! — несколько раз толкнул свою бабулю мальчик, кивая на нас белой, некрасивой, будто приплюснутой головенкой. Нет, это не похоже на меня. Левая его рука к тому же была согнута в локте и смотрелась подсохшей — пальцы этой руки не шевелились.

«Уйдешь тут не то что в бляди… в монастырь уйдешь…» — подумал я, озираясь.

— Ктой-то к нам, — сощурилась баба Настёна, вытирая руки о передник, который был грязнее рук.

— Мы к Оксане! — почти прокричал я.

Баба Настёна помолчала, пожевывая губами.

— Ктой-то к нам, — повторила она тем же тоном.

Пацан, услышав знакомое имя, встрепенулся и навострил на нас свою приплюснутую, как папироса, голову.

— Мы по поводу Оксаны! — повторил я, ожидая еще раз услышать про ктой-то к нам.

Бабуля поднялась, куры чуть-чуть, будто в полусне, прянули в стороны.

Старая сделала несколько шажков до косой калитки, ухватилась за нее и спросила:

— Вестей-т не привезли от нее? Нет? Тогда поклон от дитенка ее передайте внуче моей.

Я молчал, не находясь, как поддержать беседу.

— Одна ручка отсохла, может, и другая-т отсохнет, пока маманя приеде, — сказала бабуля, непрестанно вытирая о себя ладонь. — Так вот поклон ей передайте. Завернуть поклон-то в газетку иль так свезете? Так? Ну и ладно, что так. Везите.

— Что за Оксана у тебя? — поинтересовалась Аля. Она уже минут пятнадцать суживала глаза — это всегда было признаком того, что она думает и слегка злится.

— Родственница одна… — сказал я и обнял Альку за плечи. Она сначала сыграла ими в том смысле, что не надо, иди свою Оксанку обнимай, но потом раздумала, расслабилась, приникла.

Мы снова сидели в автобусе.