Чёрная обезьяна

А ты задаешь оттого, что себя ненавидишь.

Боже мой, Аля, ты умеешь разговаривать, нескладеха моя. Она сама так себя называет — нескладеха.

— Может, мне нравится себя ненавидеть? — осторожно, чтоб не спугнуть ее рассудок, внезапно прилетевший и усевшийся на раскачивающуюся ветку, спросил я.

— Не без этого… Но ты мог бы иначе.

«Только не говори, Аля: „…мог бы иначе жить, когда б был со мной“».

Не сказала.

Птица осталась сидеть на ветке. Ветка качалась.

Разнообразие, что ли, внести в наше бессмысленное путешествие.

— Есть желание покататься на районных автобусах, Аль? — спросил.

— Есть желание, — сказала Алька, хохотнув в своем стиле.

Мысленно, вспомнив свои детские переезды на междугородных автобусах, я изготовился висеть на поручне, придавленный похмельным мужиком с одной стороны, стосорокакилограммовой бабой из коровника в рабочем халате с другой, слушать крики кондуктора и еще ошалевшего от тесноты и духоты ребенка, которого безуспешно увещевает и тискает веснушчатая дебелая девка на задних сиденьях, раздумывая, вытащить ему сиську или не надо.

Но ничего такого: автобус оказался настолько малолюдным, что мы с Алькой залипли в дверях на какое-то время, никак не умея решить, куда все-таки сесть.

— Вперед? Не, не надо, там водитель курит, — Алька.

— Сзади просторно, но там трясет.

Слева какая-то бабка что-то жевала, быстро поглядывая по сторонам; хотелось держаться от нее подальше.

Справа уже сидела молодая пара: дебил в грязных спортивных штанах, неустанно харкавший на пол себе под ноги и громко матерившийся в промежутках между соплевыделением, и его подруга с завитой челкой и огромной задницей.

Сели все-таки впереди, чтоб никого не видеть.

Автобус криво и болезненно переваливался на взгорках и поворотах, как будто нес по неудобной корзине в каждой руке.

До столицы было часов десять муторного хода. Водитель курил, парень харкал, бабка ела, девка сидела на жопе. Один я думал."

"Всё пытался увязать воедино недоростков в лаборатории, Филипченко, подъезд в Велемире. Все осыпа́лось, только тронь.

Алька купила семечек и грызла в кулак — она любила. Вполне вписалась в пассажирскую компанию.

Ее рукам, белым пальцам с отличным маникюром, все это странно шло — черная и мокрая шелуха. Одна повисла на губе, Аля осторожно сняла ее ноготком — шелуха сразу пересела с губы, как ручная.

— Станция Княжое! — неожиданно крикнул водитель.

Я вдруг вспомнил Оксану с Ярского и ее сына… Он в Княжом у нее! Не в этом ли?

— Выходим! — позвал Алю, вскочив с места.

Алю с белым подсолнечным семенем во рту долго уговаривать не пришлось — она всегда была готова.

Бабка поехала дальше, а парень с девкой выпрыгнули за нами.

Некоторое время смотрел им вслед.