Череп под кожей

Однако он знал: даже если сегодня вечером займет привычное место в третьем ряду партера в строгом костюме, который всегда надевал на премьеру, и прислушается к исполненному предвкушения гулу зрительного зала, не похожему ни на один другой звук, все, что будет происходить на сцене после того, как поднимется занавес, не вызовет у него никаких эмоцией, кроме здорового и несколько отстраненного интереса. Ощущение праздника и чуда исчезло. Никогда больше он не почувствует это покалывание между лопатками, почти осязаемый прилив крови – так в молодости он реагировал на великолепную игру. Теперь осталась лишь ирония, все страсти улеглись, он собирался написать рецензию на последний спектакль, да еще и в любительской постановке. Но он как-нибудь найдет силы на то, что ему предстоит сделать на острове Корси.

Ходили слухи, что на острове красиво, а замок являет собой прекрасный образец викторианского щегольства. Вероятно, возможность увидеть все это своими глазами будет стоить сил, затраченных на поездку, – такова была наивысшая степень энтузиазма, который он мог испытать сейчас. Однако в составе гостей он не был так уверен. Кларисса упомянула, что ее кузина Роума Лайл должна приехать со спутником. Он не был знаком с Роумой, но слишком долго слушал язвительные колкости Клариссы в ее адрес, чтобы порадоваться предстоящему уик-энду в обществе их обеих. К тому же тот факт, что имя спутника не упоминалось, вызывал подозрение. Судя по всему, юный протеже Клариссы тоже собирался приехать. Ее решение взять под опеку сына своего утонувшего супруга Мартина Лессинга стало одним из самых громких ее поступков, и он недоумевал, кто сожалел о нем больше: благодетельница или жертва. Все три раза, когда видел Саймона Лессинга – два раза в театре и один раз дома у Клариссы в Бейсуотере, – он поражался неуклюжести мальчика и ощущению того, как глубоко он несчастен. И Уиттингем был склонен связывать это не с его подростковым возрастом, а с Клариссой. В его раболепии чувствовалось что-то собачье, отчаянное желание заслужить ее одобрение, при том что он абсолютно не понимал, чего она от него хочет. Уиттингем видел то же в глазах его отца, и это воспоминание вызывало не самые приятные ассоциации. Саймону прочили карьеру выдающегося пианиста. Вероятно, Кларисса представляла, как будет во всем великолепии восседать в одной из центральных лож в Королевском фестивальном зале и с восхищением и гордостью принимать его поклон, исполненный торжества. Судя по всему, столкнувшись вместо этого с переменчивым настроением и физической непривлекательностью отрочества, она пришла в замешательство. Уиттингем поймал себя на мысли, что ему интересно, как эти двое будут решать данную проблему.