Черный человек

«Беседка» растянула прозрачно-кисейные стены, из ее пола выросли три «бутона» кресел и световая нить виома, развернувшаяся в объем изображения с внутренностями реанимационной камеры: в зеленоватом сумраке, опутанный шлангами, с десятками мигающих глазков по всему телу, полулежал Майкл Лондон.

Акулина, прижав кулачки к груди, тихо вскрикнула:

– Папа!

– Изменений нет, – выслушал Клим пси-шепот Гиппократа. – Реакции отсутствуют, процессы обмена идут, но вяло. Парасимпатика практически на нуле. Последняя «фаза хозяина» была девять часов назад.

Мальгин снял эмкан, сказал тихо:

– Состояние прежнее, он жив… аппаратно. И все-таки надежда есть."

"– Спасибо, – прошептала Акулина. – Я слышала, что у вас уже были такие больные… Шаламов, да? А отец не станет таким же?

Клим повернул голову и посмотрел ей в глаза. Девушка прочитала ответ.

– Я поняла… никаких гарантий… и все же мы надеемся… я и мама… мы любим его! Вы спасете отца? Только не говорите «нет»!

Мальгин покачал головой, с трудом отводя взгляд. Этого ты могла бы и не произносить, девочка, сказать «нет» проще всего, но и «да» говорить без надежды на успех я не умею. С Шаламовым я тогда ошибся, недооценил рост его второго «я», а с Лондоном такой ошибки не допущу.

– Я поняла, – повторила Акулина полушепотом; глаза ее были глубоки, черны и полны влаги, но слезы она сдержала.

Ушла она вместе с притихшим другом через несколько минут, посмотрев, как автоматика меняет на теле отца аппараты поддержки жизни.

Заремба шумно вздохнул, просидев безмолвно – что само по себе уже было чудом! – все это время.

– Ну и девица! Американка, а по выговору не скажешь. И на отца она, по-моему, не похожа.

– У нее мать русская… Кстати, почему ты здесь? Разве у Билла-старшего своих клиницистов не хватает?

– А мне интересно работать с Лондоном. Проблемщик я или кожура от банана? – Заремба поднял бесхитростные глаза. – Да и Стобецкий не возражает.

– Ну тогда сиди. – Мальгин встал и вышел, не оглядываясь.

На душе было пасмурно и неуютно, не покидало беспокойство за Купаву, хотелось повидать дочь, поговорить с отцом, еще с кем-нибудь, кто мог бы хоть как-то успокоить его, а откуда-то наплывали ощущения смутной тревоги и – диссонансом – жажда чудес…

ГЛАВА 3

Джума Хан стоял на вершине колоссальной трехгранной пирамиды и задумчиво смотрел «вниз», на одну из граней, края которой терялись в дымке атмосферы за пределом видимости. В центре грани лежала ощутимо тяжелая, выпуклая лужа бликующего расплавленного стекла, отороченная ослепительно белой пушистой пеной. Казалось, пена эта светится сама или скрывает внутри прожилки необычных светильников.