Птицы небесные. 1-2 части

— Того, кто верит в незыблемость мира и вещей.

— А кто такой святой человек?

— Тот, кто убежден в незыблемости Бога, пребывающего в его сердце, — четко отвечал отец Кирилл. — Незыблемость мира и вещей — ложь. Незыблемость Бога и благодати — истина, то есть правда. Поэтому одни люди пребывают во лжи, а другие в правде, да…

— Батюшка, а почему в горах и в пустыне, где пришлось приложить столько сил, желая обрести Бога, я не смог прийти ни к какой серьезной духовной жизни? И лишь когда попал в монастырь, у меня словно открылись глаза?

— Потому что мир постоянно обманывал тебя, дорогой отец Симон, и вел к гибели. А Господь неуклонно выручал тебя, и вел к спасению, да…

— А чем обманывал меня мир?

— Привязанностью, — старец немного помолчал. — Никогда ни к чему не привязывайся, кроме Бога, иначе мир снова обманет тебя.

— А в монастыре есть привязанности?

— И в монастыре можно привязаться к наградам и карьере, подобно мирским людям, да. Самая большая скорбь для тех, кто ищет спасения, видеть вокруг себя людей, обманутых миром, и понимать, как трудно им помочь. Обманутых и плененных миром, да… — отец Кирилл опустил голову, задумавшись.

— А чем можно помогать людям, отче?

— Словом и еще больше — молитвой. Мы в монастыре помогаем людям словом, а пустынники — молитвой. Поэтому ищи молитву, отец Симон…

В глубоком раздумье я вышел от отца Кирилла и отправился помолиться в Троицкий храм: «Слава Тебе, Боже, что Ты дал мне такого доброго и любвеобильного отца! — стоя у раки преподобного Сергия повторял я. — Прошу тебя, отче Сергие, дай ему долгие годы жизни и здравие, чтобы как можно больше прожить рядом с любимым старцем, подражать ему во всем благом, сколько есть сил и не превратиться в монаха, обманутого миром…»

Мне стало понятно, что, постигая тонкую суть душевного мира, ум начинает очищаться сам собой от собственной суетности и одержимости делами и планами. Между тем, хотя нагрузка от послушаний оставалась той же, в душе наступило некоторое успокоение от внутренней суеты и толчеи страстей и помыслов. Но тело мое начало все больше уставать и изнемогать. Здоровье уже не было таким крепким, как прежде, появилась одышка. Свободного времени днем почти не оставалось ни у меня, ни у моих друзей — эконома Пимена, преподавателя отца Анастасия и иеромонаха Прохора, который подорвал здоровье чрезмерным аскетизмом. Ради молитвы он уединялся на колокольне, где, будучи звонарем, заболел на сквозняках туберкулезом. Не всегда у нас появлялась возможность попасть на дневное правило к нашему батюшке. Поэтому в таких случаях мы продолжали собираться на молитву поздними вечерами в келье эконома. Но одного монашеского правила было недостаточно, чтобы утолить молитвенную жажду моей души.