Птицы небесные. 1-2 части

Когда через несколько дней я встретился с фотографом, он со встревоженным лицом вполголоса рассказал мне, что на днях к нему зашли два агента КГБ с вопросом, кто тут верующий в библиотеке? Ему пришлось выкручиваться и делать вид, что он ничего не знает. Горький опыт показал, что искренность и открытость опасны, а йога и КГБ могут без помех работать друг на друга.

На некоторое время меня увлекли своей мистичностью романы Германа Гессе «Игра в бисер» и «Степной волк», но чуждый мне мир его героев постепенно потускнел, не оставив глубокого следа в душе. Роман «Игра в бисер», как ни странно, сильно заинтересовал мою маму, и некоторое время мне часто приходилось выслушивать от нее цитаты из этой книги, которыми она любила подкреплять свои нравоучения.

В этих библиотеках я мало-помалу увлекся так называемой таджикской переводной поэзией, трудами старинных корифеев стихотворства, писавших на фарси или на персидском языке. Среди них — Омар Хайям, Фирдоуси, Хафиз, Руми, Джами. Последний очень понравился моей маме, которая мне в назидание часто цитировала строчки из его стихов. В букинистическом магазине мне посчастливилось приобрести огромную Антологию таджикской поэзии, и этот сборник стал одной из самых читаемых моих книг того периода. Прочел я и все книги «Тысячи и одной ночи», удивившись ряду безнравственных сцен в этих сказках Востока, а семь томов Абу Али ибн Сины или, в европейских языках, Авиценны, внушили мне уважение к его подходу к самой сути разных болезней и методам их излечения.

В библиотеке я взял на дом и заново перечитал все собрание сочинений Достоевского. Как и прежде, душа вновь пережила его романы на пределе своих сил, обретя в них поддержку и опору в своих духовных поисках. На этот раз сильное впечатление оказали на меня «Записки из Мертвого дома», вызвав некоторые ассоциации с моим затянувшимся библиотечно-каторжным городским периодом, окончания которого я дожидался, словно заключенный. Мама, в мое отсутствие, все свободное время отдавала этим книгам. Увидев ее с заплаканными глазами над книгой «Идиот», я спросил:

— Почему ты раньше не говорила, что читала Достоевского?

— Тогда его книги тайком передавали из рук в руки. Ведь они были запрещенными! Дочь приносила их, и мы читали по очереди…

— Можно было дать и мне почитать! — обиженно заметил я.

— Тебе тогда было рано все это знать, сынок! Всему свое время… Я чувствовала, что ты к этому все равно придешь…

Проходил месяц за месяцем однообразной работы в библиотеке. Я начал понемногу терять силы сопротивляться греховным наклонностям и бороться за свое целомудрие. Находясь постоянно в женском коллективе, я слабел в молитве.