Час бультерьера

Я называла точный адрес, повторить?

– Адрес-шмадрес, говори, куда сворачивать, я в этом районе чисто Сусанин, а то... – Усач похабно заулыбался. – А то завезу, вона, во дворик и это, и прижму тебя, красивая, хе!..

– Езжай пока прямо. До перекрестка, там налево, – бесцветным голосом дала указание водителю Зоя, вздохнула, задержала дыхание, сосчитала в уме до десяти.

– Это, а может... – Водила притормозил, переключил скорости. – Давай во дворик, это, заверну, ага? По-быстрому побалуемся и, прикинь, тыщу твою отдам. Доедешь, прикинь, на халяву.

– Э! Ты куда поехал, таракан?! Э, дядя, не хочу во дворик! Эй, послушай, я честно предупреждаю – если ты сейчас же не...

– Да ладно тебе! – перебил Зою усач, сворачивая под арку, в заброшенный двор. – Ладно тебе, красивая, целку из себя строить. От тебя не убудет. Вона дворик какой тихой. Вона под кустом по-быстрому тебе вставлю и дале бесплатно поедешь.

«А почему бы и нет? – подумала Зоя. – Пускай паркуется под кустом, местечко тихое. Будет Пушкареву подарочек на блюдечке с голубой каемочкой, свидетель, которого нет нужды разыскивать, который очнется и подтвердит, что подобрал меня, лахудру, на окраине Мытищ...»

...18 часов 21 минута, четыре ублюдочного начертания зеленые цифры на табло электрических (язык не поворачивается назвать их «электронными») часов, изготовленных в городе Харькове накануне Олимпиады-80. Часы с олимпийским мишкой на полированном боку стоят в дальнем углу стола, что втиснут в каморку, в загон для консьержки.

– Добрый вечер. – Журналист Александр Юрьевич Иванов вежливо поздоровался с пожилой консьержкой и, виновато улыбаясь, спросил: – Мне есть какая-нибудь почта?

Старуха-консьержка с неохотой оторвала взгляд от черно-белого экранчика портативного телевизора и, зло поглядев на жильца, прошипела:

– На «доске объявлений» каждый день вывешиваем, кому пришла почта. Вы на «доску» смотрели? Вы из которой квартиры, жилец?

– Прошу прощения за беспокойство, – смутился Иванов. – Прошу прощения...

Иванов стушевался, пятясь к «доске объявлений», заискивающе улыбался старой змеюке в загончике подле двери на улицу, которая только что закрылась за журналистом, а в душе у него, у Шурика Иванова, бушевала метель свирепых эмоций. Шурик ненавидел эту хамку, старую соглядатайшу-консьержку, зарплата которой, между прочим, формируется и из его, Иванова, ежемесячных пожертвований старшей по подъезду. А еще больше Шурик ненавидел себя за позорную, недостойную мужчины слабость, за страх, который заставляет унижаться перед консьержками, искать повод, чтобы обратить на себя их внимание.

«Я теперь возвращаюсь домой рано, стараюсь вернуться, пока солнце еще высоко. Я возвращаюсь домой и боюсь.