Час бультерьера

Я буду шепотком излагать диктофону наши проблемы, однако пускай мой тишайший говор изолируют еще и края, обмазанные глиной, и парочка оставленных мною досок над головой.

Рассказ о диспозиции врага, о вражеских особенностях и повадках отнял пять минут. Еще пятиминутка понадобилась, дабы надиктовать план дальнейших действий, который давно созрел у меня в голове, и сориентировать напарника корейской национальности во времени.

Высказавшись, я вытащил из кассетоприемника мини-кассету размером со спичечную этикетку, помогая здоровой руке деревянным протезом, открыл клетку с бодрым голубем, с грехом пополам, с лишними нервами и суетой приладил все же мини-кассету к лапке птицы, благо на лапке имелись колечко и тряпичный мешочек на липучке. Вздохнув облегченно, я отпустил птицу-почтальона.

Птица радостно захлопала крыльями, по спирали облетела несколько раз кривую рябинку и взмыла в светлеющую высь. Менее чем за час почтовый голубь доберется до ранчо Корейца, где его прилета дожидается мальчишка Ким. Сын встретит птичку, отцепит кассету и свяжется с папой самым банальным образом – позвонит отцу на мобилу. Кореец-младший даст прослушать Корейцу-старшему мою аудиокассету и аудиоинструкции. Юлик сейчас находится в мотеле, в семидесяти пяти километрах от меня. Час полета птицы, включая возню с ее лапкой Кима, десять минут мобильной телефонной связи отца с сыном, полчаса езды по пустынным дорогам, итого – сто минут примерно. Ориентировочно спустя сто минут с сего момента «Волга» Юлика резко затормозит в тридцати предполагаемых метрах от наблюдателя в лопухах...

Я, добрый материалист, выпустил на свободу вторую птицу, которая, кстати, оживилась, наблюдая, как освобождали ее товарку. Я снова поменялся местами с клетками, сам вылез, а их спрятал в ямке. Накрыл ямку досками, особенно не заботясь о маскировке, все же накрыл дощатый настил мхами. Намотал обратно на ладонь веревку из конского волоса и побежал.

Я бежал обратно тем же путем, по той же траектории. Бежал, припадая на хромую ногу, поглядывая в небо.

Когда я пересекал асфальт тем же манером, по-звериному, горизонт позолотили солнечные лучи. Летом светает, увы, слишком рано.

До березового островка средь ясеней, ольхи и елок я бежал в полный рост. В этом березняке я встал на ноги, отправляясь туда, здесь же опускаюсь на четвереньки, прибежав обратно.

Ползу на четвереньках, вокруг белые столбы березовых стволов. Слева, за березовым молодняком, открытый участок, присыпанный мелким сором, и просевшая, пустая могила, в которой я провел более суток, которая выглядит сейчас просто вмятиной в почве. За малозаметной вмятиной муравейник, за ним полянка, дуб, папоротник.