Женщины Цезаря

Странно, что тебя, патрицианку, порой посещают мысли, достойные шлюхи из субурских трущоб!

– Как хочешь, – смирилась она и села.

Цезарю подобная реакция сказала немало. Сервилия могла бы ему даже нравиться, но к этому времени он уже достаточно хорошо ее знал. И тот факт, что она сидела одетая, а не стояла, привычно раздеваясь, сообщил ему, что она чувствует себя далеко не так уверенно, как хочет представить. Поэтому он тоже сел в кресло, из которого мог наблюдать за ней и в котором она видела его целиком – с головы до ног. Его поза была величественной: правая нога чуть выдвинута вперед, левая рука на спинке кресла, правая на коленях, голова высоко поднята.

– Мне стоило бы задушить тебя, – сказал он после некоторого молчания.

– Силан тоже думал, что ты изрубишь меня на куски и скормишь волкам.

– Действительно? Это интересно!

– О, он был целиком на твоей стороне! Как вы, мужчины, защищаете друг друга! Он имел безрассудство сердиться на меня, потому что – хотя я не понимаю почему! – моя записка заставила его голосовать за казнь заговорщиков. Подобной ерунды мне не приходилось слышать!"

"– Ты считаешь себя знатоком в политике, моя дорогая, но на самом деле ты – невежда. Ты никогда не сможешь наблюдать за тем, как сенаторы делают политику. Существует большая разница между сенатом и комициями. Я думаю, что мужчины, вращающиеся в обществе, хорошо знают, что рано или поздно у них вырастут рога, но ни один мужчина не ожидает, что рога у него покажутся во время заседания сената. И тем более – в самый важный момент дискуссии, – жестко произнес Цезарь. – Разумеется, ты заставила его голосовать за казнь! Если бы он проголосовал вместе со мной, весь сенат сделал бы вывод, что он – сводник. У Силана нет здоровья, но у него есть гордость. Почему же еще, ты думаешь, он молчал, когда узнал о нашей связи? Записку прочитала половина сената. Ты фактически ткнула Силана носом в свои делишки, ведь так?

– Я вижу, что ты на его стороне, как он – на твоей.

Цезарь шумно вздохнул, возведя глаза к потолку:

– Сервилия, единственная сторона, на которой я пребываю, – это моя собственная.

– Да уж, конечно!

Последовавшее молчание прервал Цезарь:

– Наши дети намного мудрее, чем мы. Они восприняли случившееся очень хорошо и здраво.

– Да? – равнодушно переспросила она.

– Ты не говорила с Брутом об этом?

– Нет. С тех пор как это произошло и Катон пришел, чтобы сообщить Бруту, что его мать – шлюха. На самом деле он сказал «проститутка». – Она улыбнулась. – Я сделала фарш из его лица.

– А-а, так вот в чем дело! В следующий раз, когда я увижу Катона, я скажу ему, что понимаю его чувства. Я тоже испытал на себе твои когти.

– Только в таком месте, где не видно.

– Вероятно, я должен быть благодарен тебе за такую милость.