Женщины Цезаря

А теперь еще и это. Мама и Цезарь – любовники, и уже не один год. Как он, Брут, относится к этому? А как он должен относиться? Бруту нравилось, когда им руководили. Он терпеть не мог принимать решения, особенно в сфере чувств, не узнав сначала, каково на этот счет мнение Платона и Аристотеля, ведь это столь опасная сфера, недоступная для логики. Брут был совершенно растерян. Неужели все, что произошло сейчас между мамой и дядей Катоном, – из-за этого? Но почему? Мама – сама для себя закон. Конечно, дядя Катон понимает это. Если у мамы есть любовник, тому должна быть веская причина. И если мамин любовник – Цезарь, то и у него тоже должны быть серьезные основания. Мама ничего не делает без серьезной причины. Ничего!"

"Дальше этого мысль Брута не простиралась. Сервилия, которой надоели его неслышные рыдания, наконец заговорила:

– Катон – ненормальный, Брут. Он никогда нормальным и не был. Даже ребенком. Однажды на него накатила игрушечная тележка, и он очень испугался. Время проходило, а он так и не отошел от давнего испуга. Он – глупый, ограниченный, фанатичный и невероятно самодовольный человечек. И его совершенно не касается, что я делаю со своей жизнью. И к тебе он не имеет никакого отношения.

– Я не знал, что ты так его ненавидишь, – произнес Брут, отнимая руки от лица и глядя на Сервилию. – Мама, ты оставила ему шрамы на всю жизнь! На всю жизнь!

– Вот и хорошо! – отозвалась она, искренне радуясь этому.

Потом вдруг пристально посмотрела на сына и поморщилась. Из-за прыщей он не мог бриться и потому вынужден был носить очень короткую черную бороду. Чудовищные фурункулы и сопли, размазанные по всему лицу. Ее сын был безобразен. Страшен. Она протянула руку назад, нащупала небольшую мягкую салфетку, лежавшую возле графинов с вином и водой, и бросила ему:

– Пожалуйста, Брут, вытри лицо и высморкайся. Когда Катон разносит тебя в пух и прах, я не соглашаюсь с ним, но, право, иногда ты меня очень разочаровываешь.

– Знаю, – прошептал он. – Я знаю.

– Ладно, – бодро сказала она, поднялась и встала позади него, обняв его за плечи. – У тебя хорошее происхождение, ты богат, образован. И тебе еще нет двадцати одного года. Со временем ты обязательно станешь лучше, сын, а вот в случае с Катоном время бессильно. Катон каким был, таким и останется.

Ее рука жгла, как раскаленный свинец, но Брут не посмел сбросить ее. Он чуть выпрямился:

– Можно я пойду, мама?

– Да, при условии, что ты понял мое положение.

– Я понимаю его, мама.

– Как я поступаю – это мое дело, Брут, и я не собираюсь извиняться перед тобой за мои отношения с Цезарем. Силан все знает. Уже давно. И только логично, что Цезарь, Силан и я предпочли сохранить наш секрет.

Вдруг Брута осенило.

– Терция! – ахнул он.