Любовные утехи русских цариц

Что за наглость, что за непревзойденное нахальство, дорогой читатель, не правда ли? Ну, Екатерина Великая, больше возмущенная, чем испуганная, посылает братца Григория Орлова Алексея, или Алексана, как его друзья называли, разобраться в этом деле, а нахальную негодницу любыми путями доставить в Петербург. Алексей выбрал, конечно, морской путь, а для завоевания доверия самозванки — путь любовный. Он так ее заморочил своим ухаживанием, притворной влюбленностью, так щедро осыпал богатствами и поклонением, что эта наивная самозванка, подстрекаемая польской шляхтой, абсолютно в него влюбилась. В театр с Алексеем счастливая под ручку идет, глазами сверкая, в ложе королевой сидит, а Орлов ей поминутно ручки целует. Мы уж не говорим, дорогой читатель, об их упоительных ночах. Алексей в ночной тишине выведал всю ее подноготную, которую ей поляки подсунули. Дескать, она дочь Елизаветы Петровны и Разумовского, ее рано вывезли в Италию и там воспитали, и поэтому в русском языке она ни бельмеса не понимает, что, конечно, отнюдь не является помехой в ее стремлении стать русской царицей. Мало ли какие русские царицы, воспитанные в прусском духе, не совсем правильно по-русски выражались. Ну, Орлов, конечно, все Екатерине об этом донес, а сам сажает доверчивую красавицу в шлюпку, везет ее на свой корабль, отплывает от берега, и «прощай, родная Италия»! Тараканова, Алексея в роскошной каюте дожидаясь в преддверии сладких любовных утех, глянула в иллюминатор, а там вместо пушек, стреляющих в ее честь, узрела тишь да гладь морскую. Она к двери кинулась, а стража ей дорогу закрывает и вежливо говорит: «Извините, великая княжна, но вы арестованы!» Она в слезы, что-то там о коварстве мужчин на французско-немецком языке лопочет и о своей беременности толкует. Алексей только смеется и шрам потирает: вот будет довольна матушка императрица! Но Екатерина довольной не была! Как царица она, конечно, одобряла поступок Орлова: Тараканова привезена и находится в Шлиссельбургской крепости, стало быть, опасность, может, и почище Пугачева, устранена, но как женщина не очень одобряла. Ей казалось, что «Македонский — это, конечно, великий герой, но зачем же стулья ломать?» То бишь зачем же доходить до такого рвения в исполнении ее поручения, мало того, влюблять в себя бабу, да еще и беременной ее делать! И она это свое недовольство в мягкой, но холодной форме Алексею выразила. Помнила великая государыня, что даже в кровожадном Риме беременных женщин ценили и под топор палачу не бросали. И сколько преступниц времен Тиберия и Калигулы, обвиненных в государственной измене, бежали к любовникам и слезно их молили быстренько ребеночка им сотворить, дабы жизни свои уберечь.