Бывшие. Спаси моего сына

Никто!

Ничто!

Когда он ворвался в кабинет, у меня уже чувства были оголены. Я обнажил их перед Миланой, хотел, чтобы видела меня уязвимым, таким как есть. Донести истину, что после того, как она исчезла из моей жизни, я варился в аду собственных поступков.

Говорил с ней про Таю, а потом вдруг понял, что, если сейчас не прикоснусь, не выживу. Она была нужнее кислорода, она была моим антидотом, от собственной отравы.

Она стояла такая прекрасная, неприступная. Моя царица-лебедь. Нет не моя…

Да и ее доля вины есть во всем этом. И я упрекал ее все эти годы. Упрекал, чтобы угомонить боль, искал себе оправдания. Я приписывал ей любовников, потому что мне проще, так легче. Только теперь мне кажется, что я далеко не все знаю.

Как хочу узнать правду, чтобы объяснила все. Но я этого недостоин в ее глазах.

Она била меня словами, очень метко, возвращала то, как я кромсал ее пятнадцать лет назад. Но тогда я намеренно причинял боль, старался ударить сильнее, примерялся.

Она же холодно изрекала правду… ничего не чувствует. Ее тело не откликалось. Мои прикосновения для нее значили меньше нуля.

А потом зашел пацан. Внутренности скрутило, кровь заледенела, колючие ледяные шипы раскурочивали вены, а потом лед сменился диким жжением. Огонь безжалостный, испепеляющий, добивал меня.

Парню на вид лет шестнадцать. Но по срокам тогда не сходится. Ему меньше. Я был первый у Миланы, это я знаю точно. Ребенок появился после меня или… или она все же была беременна тогда.

Но тогда это рушит все. То, во что верил, ту правду с которой жил.

Вглядываюсь в парня. На него больно смотреть. Глаза режет. И Костя меня не жалеет, весь в мать, каждое слово, ржавый гвоздь в сердце.

Или Милана сразу после меня, или он мой. Других вариантов нет. Но в груди, эта боль, ошеломляющая, сокрушающая, не дающая вздохнуть, она говорит – мой.

А имею ли я на него права?

Никаких.

Презрение в глазах парня. Заслуженное. Оправданное.

«Ребенок от бегемотихи! Нет! Увольте!» - это были мои слова. И сейчас они клеймят меня позором. Высветились огромными буквами на лбу. Тавро, как у бракованной скотины.

Костя смотрит на мать с обожанием. Они доверяют друг другу. А меня… для меня у них нет места.

Я должен узнать правду, мой это ребенок или нет?! Мне нужно быть уверенным на все сто.

А что потом?

Я ведь навсегда привязан к Тае. У меня Юрка, ради которого и топчу этот мир.

Только Юрка? У тебя два сына – бьет кувалдой в башке.

Два…

Старший Костя носит чужую фамилию и презирает меня.

А если он презирает за мой поступок тогда в парке, что бросил его мать. А отец действительно Евсеев? Ведь Милана могла познакомиться с профессором в институте, она поступила. Была расстроена, он воспользовался, она забеременела.

Версия выглядит логичной.

Но что-то внутри ее отторгает. Я обязан все перепроверить.