Мера бытия

— А может, ещё вернутся? Ведь может? Так бывает? Заблудились или машина сломалась? — быстро спросила его Варвара Николаевна, глядя, как лицо парня помрачнело ещё больше.

Он нервно дёрнул уголком рта:

— На войне всякое бывает. Вы не расстраивайтесь раньше времени.

Он говорил как в пустоту, и Варвара Николаевна видела, что тот сам не верит своим словам.

Внезапно он вытянулся и отдал честь.

— Вольно, — сказал, подходя Ефим Петрович. — Что произошло?

— Явился к матери бойца Медянова, товарищ капитан! — отрапортовал солдат.

— Ефим, Сергей пропал без вести, — перебила Варвара Петровна, едва ворочая языком.

Она почувствовала, как рука Ефима Петровича подхватила её под локоть:

— Пойдёмте, Варвара Николаевна, на вас лица нет. Я наведу справки, постараюсь узнать, попрошу, наконец.

Она не понимала, что он говорит и зачем, потому что всё окружающее стало пустынным и бессмысленным. Единственное, что требовательно пробивалось наружу сквозь корку заполонившего душу горя, — была молитва о спасении — спасительная ниточка, которая может сейчас незримо связать её с Серёжей.

Отстранив руки Ефима Петровича, Варвара Николаевна сказала с твёрдостью в голосе:

— Вы идите, Ефим Петрович, я справлюсь. Я знаю, кого надо просить за сына.

Ночь она провела без сна, а следующие дни спеклись в сплошную серую корку горя. Первое время после страшного известия Варвара Николаевна ждала, что откроется дверь и войдёт Серёжа. Измученный, грязный, уставший, но живой. Сядет под вешалкой, снимет сапоги и попросит: «Мама, дай попить. Совсем в горле пересохло».

Она так живо представляла эту сцену, что постоянно держала наготове кружку с водой, чтобы сыну не пришлось ждать с дороги. Но шли дни за днями, складываясь в недели, а дверь оставалась закрытой.

Варвара Николаевна кое-как ела, кое-как спала и кое-как работала. Ночами она стояла на коленях перед иконами, а вечером после работы сразу шла в храм. Там, среди толпы таких же, как она женщин с измученными глазами, горе растворялось подобно упавшей в море капле.

* * *Случилось так, что начало лета Катя встретила в госпитале, куда попала после ранения в плечо. Глупость, конечно, но осколок зацепил не на дежурстве, а когда она вместе с Лерой возвращалась с похорон Михаила Михайловича."

"За похороны Лера отдала две банки тушёнки, оставленные специально для этого случая, и флакон тройного одеколона. Ради одеколона могильщик пообещал самолично поставить крест и табличку с надписью.

— Дома жить не могу, противно, буду проситься на фронт, — сказала Лера, когда они с Катей стояли на трамвайной остановке. — Как вспомню про мамино письмо, что ты дала мне прочитать, так плакать хочется. Получается, что сначала моя мама предала твою и раскаивается в своей ошибке. А потом её саму предал отец.