Бунт Хаус

— Где я должен спать, внизу? Или комната, которую я выбрал здесь?

— Здесь.

Мое сердце предательски колотится, когда я провожу ее по коридору в свою комнату. Она не большая. Склон крыши крутой, и мне приходится наклонять голову; есть только небольшая часть пространства, где я могу стоять прямо, не рискуя получить сотрясение мозга. Я ухмыляюсь про себя, когда понимаю, что у Элоди нет такой проблемы. Она такая маленькая, что все время может стоять прямо. Она бродит по комнате, осматривая ее с одного конца до другого: книжная полка, на которой стоят изрядно потрепанные экземпляры моих любимых книг; маленькая кровать, больше, чем односпальная, но очень далекая от моей огромной кровати в Бунт-Хаусе. Толстовка, висевшая на спинке стула под крошечным окном, о которой я забыл, когда в последний раз приходил сюда; старые теннисные туфли и старый потрескавшийся компас моего деда на подоконнике; блокноты и наброски, приколотые к стенам, и свечи, растаявшие в лужицах воска на пыльных половицах.

Она внимательно изучает каждую маленькую деталь комнаты, оценивая и взвешивая каждую мелочь, как будто складывает кусочки головоломки, которые до сих пор отсутствовали. Я молча смотрю на нее, моя грудь болит, руки зудят от желания прикоснуться к ней. Но я держу их при себе, прислонившись к стене, смакуя незнакомые, тревожные эмоции, которые все глубже и глубже вгрызаются в меня, обвивая своими щупальцами мои кости.

Я всегда думал, что найду высшее счастье на страницах книги. Я был так убежден в этом факте, что посвятил большую часть своей жизни тому, чтобы раствориться в них, ища то, что всегда ускользало от меня. Я должен был знать, что не найду того, что искал, на чернилах и бумаге. Даже поэты доверяли свои глупые сердца чужим рукам. Особенно поэты. Это было одновременно их спасением и окончательным падением. Не зная радости любви к другому человеческому существу, они никогда не смогли бы написать о той парящей радости, которая всегда заставляла мое сердце биться быстрее. И они никогда не смогли бы запечатлеть истинное опустошение и горе, не испытав тех страданий, которые могут прийти только от утраченной любви.

Когда Элоди поворачивается, глубоко дыша, вбирая все в себя в последний раз, я признаю то, в чем упрямо отказывался признаться себе раньше: я чертовски напуган.

Эта девушка понятия не имеет, какую власть она имеет надо мной. Она даже представить себе не может, как далеко я пойду и какие миры сожгу, чтобы сделать ее счастливой.

— Не так впечатляюще, как моя комната в Бунт-Хаусе, — говорю я, когда она поворачивается ко мне лицом.

Она с улыбкой пожимает плечами.

— Эта комната мне нравится ничуть не меньше. Она твоя. Я могу сказать, что ты провел здесь много времени.