Бумажный занавес, стеклянная корона

– К самому Виктору забрались? Или нашли другой способ?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

Господи, какая ходульная, книжная фраза!

Кутиков вздохнул.

– Ладно, Ася, бог с вами. Пойду сообщу Макару Андреевичу, что он оказался прав в своих подозрениях. Жаль. Очень жаль. Кстати, чем вам помешал Джоник? А впрочем, не говорите. Не уверен, что хочу это знать. Разбирайтесь теперь с Богданом Атанасовичем и другими заинтересованными людьми.

Не успев сообразить, что делает, Ася в два шага оказалась между камердинером и дверью. Невозможно, чтобы он ушел вот так, убежденный, что она просто маленькая лгунья, выгораживающая себя!

– Ты ничего не знаешь! – сказала она, сильно побледнев. Иннокентий даже испугался, что девочка сейчас грохнется в обморок. – Твой Бантышев… Образец доброты! Как же!

Она рассмеялась отрывистым злым смехом, больше напоминающим кашель.

– Он Катьку изнасиловал!

Наконец-то на его невозмутимой морде появилось что-то другое, кроме вежливой улыбочки или скучающего сомнения.

– Что? Ася, что ты несешь?

И голос стал человеческий. Изумленный и нормальной громкости, а не этот его шепоток.

– После новогоднего концерта! Она пришла к нему в гримерку, прорвалась сказать, как ей понравилась его новая песня, «Роза любви» – он как раз впервые исполнял ее там! Тогда-то все и случилось! – Ася захлебывалась фразами, они лились с ее губ быстрее, чем она успевала их обдумать. – Катька же легкомысленная, как стрекоза! Ничего плохого от него не ожидала. Это ведь сам Бантышев! Кумир! Мечта! Да она его песни крутила бесконечно, по кругу, уже слушать их было невозможно! Мать с отцом наушники ей купили, а она все равно… И потом еще ребенок!

Узнали они о беременности лишь тогда, когда у Катьки случился выкидыш. Слава богу, что на маленьком сроке. Все произошло дома, скрыть от родителей правду не представлялось возможным, и Катька, заливаясь слезами, призналась, чей ребенок. «Я вам не хотела говорить, – рыдала она. – Такой позор! Мне стыдно было!»

Побелевший отец, узнав от Катьки подробности, дрожащими руками натянул пиджак и собирался идти писать заявление в прокуратуру. Но младшая дочь вцепилась в него мертвой хваткой. Сквозь вой и плач можно было расслышать «стыдно!», «не хочу» и «пожалей меня, пап!». В конце концов, разрыдавшись, отец остался дома, а мать увезла Катьку в больницу.

Катерина вернулась притихшая, исхудавшая, с лихорадочным блеском в глазах. Ася пыталась осторожно расспрашивать ее. Ей казалось, если сестра разговорится, выплачет из себя эту боль, ей станет легче. Но Катька, всегда бурлящая словами, теперь отмалчивалась. Она готова была обсуждать что угодно, кроме деталей случившегося.

И Ася отступилась. Не хочет сестра ковыряться в ране – ее право."

"Катьку было жалко до слез.