Бумажные крылья

Эти утопические отношения, эти поцелуи, страсть. Он ведь мальчик совсем, что у нас с ним общего? Два совершенно разных мира... а чистый секс, то, чего хочет он... я не могу ему дать. Я, наверное, не так воспитана, не так заточена. Я пробовала... да и с ним чистого секса не будет. Я ему уже душу свою отдала. Во мне везде он и мысли о нем, все, что я делаю, с чем просыпаюсь с утра, о чем живу. Я не помню времени в сутки, когда я бы не думала о Вадиме.

Только все это на мыльный пузырь похоже – лопается и прямо в глаза печет так, что выть хочется. Красивый, переливается бриллиантом и разрывается на части, едва тронешь. Так и меня каждый раз разрывало на части от любой нашей близости, от его прикосновений ко мне.

– Ты не молчи, Оль. Так и скажи – пожалела, разрешила прикоснуться к княжескому телу. Я не обидчивый. Я переживу.

Поднялась в полный рост и в глаза ему посмотрела.

– Неправильно это все. Не должно так быть. Зачем? Ты на ноги встанешь, девушку себе найдешь хорошую или с Тасей и...

– Да не буду я с вашей Тасей. Вы что, не поняли еще? Не нужна она мне и не была нужна! Ни о чем она, ясно? Хорошая, милая, но не мне. Не мое. Я из-за вас на день рождения ее пришел.

Его хаотичные скачки с «вы» на «ты» шпарили кожу кипятком, то чужой, то адски близкий. Но... Боже, сколько же между нами всяких «но».

Сказала и порылась в пакете, отыскивая кофту, которую надевала, когда оставалась спать здесь. Отвернулась и натянула ее на себя со скоростью света.

– Конечно, зря. Я знаю, что зря, и вот это все тоже зря. Пожалели меня, да? Кинули подачку? Оттолкнуть не смогли? Но ведь понравилось, а? Я же видел, что понравилось. Чувствовал! Пальцами тебя чувствовал, Оляяя!

И щеки обожгло как пощечинами. Бесстыжая, кончала ему на руку, как шлюха последняя. И от мыслей об этом снова низ живота тянуло, и внутри все напрягалось.

– Понравилось. Но нельзя! Не могу я так и не хочу!

Ударил кулаком в стену у подоконника и скривился от боли, от резкого рывка.

– Тогда не ходи сюда! Не ходи, Оля! Я сам справлюсь. Что ты ходишь и ходишь, сидишь здесь? Тебе нравится, да? Власть свою показывать, считать себя святой? Я одного не пойму, зачем вся эта благотворительность?

Я ему не ответила. Потому что сказать, что это не благотворительность, а какая-то голодная любовь к этому мальчишке, я просто не могла. Я ведь действительно люблю его. Дико как-то люблю, безумно. Так, видно, в последний раз в жизни любят, а у меня этот раз и первый, и последний.

– Почему, мать твою? Почемуууу?

– Ничего, уйдешь! Захочешь!

И началась опять война. Намного страшнее, чем раньше. Он не бросил заниматься, нет. Вадим теперь маниакально хотел выписки, чтоб избавиться от меня.

От Вадима, который смотрел на меня с голодом и вожделением, не осталось и следа.