Бумажные крылья

Но пришла она, и острое желание перерезать себе глотку стало затихать. Потому что она приносила с собой жизнь.

Смотрел, как она спит, положив голову на руки, как дрожат ее ресницы, как приоткрыт рот с чувственными губами. Какая же она красивая. Даже во сне. Он таких никогда не видел. Смотрел на нее и не мог нажраться взглядом. Всю рассматривал – и тонкие пальчики без колец, и мочки ушей без серег. Странно, но она не носила никаких украшений. Вглядывался в родинку у скулы, в рисунок на лаке для ногтей. Ему хотелось знать о ней все. Знать, как она жила раньше, о чем думает, что ее радует, о чем плачет, и в то же время понимал, что никогда не узнает. Между ними пропасть настолько глубокая, что им ее не перепрыгнуть.

Но Оля не уходила. То ли это было упрямство... то ли...Вадим не хотел верить, что есть нечто большее, у него давно не осталось иллюзий, она здесь из жалости, и это самое мерзкое, что женщина может испытывать к мужчине. Первый раз его сильно начало ломать, когда она боролась за его ногу. Его буквально раздробило от этого понимания, что эта женщина не просто не отступается – она сражается за него. Какая-то часть понимала, что в этом вся Ольга, что она именно такая и иначе не смогла бы поступить... а другая... другая дергалась и дрожала лишь от мысли, что она это делает, потому что он ей нужен. Тупоголовый лежачий идиот вообразил себя нужным.

А сейчас смотрел, как она свой пирог жует, и снова накрывало дикой смесью, адской, можно сказать. Он все помнил... когда маревом боли и тумана накрывало, только ее и видел. И честно? Больше никого и не хотел видеть. Ее голос тянул его на поверхность черной и вязкой бездны. Вадим не разбирал, что именно она говорила, чувствовал только ее руки на своих волосах. На своем лице.

И изнутри захлестывало жаром, огненными искрами сыпало под ребрами, жгло каждое ее касание, не давало забыться в беспамятстве. Как анестезия. Она рядом, и Вадим мог терпеть эту тварь, которая своими когтями впилась в его ногу и раздирала ее на части изнутри, заставляя покрываться холодным потом и стиснув челюсти выгибаться на постели.

– Ну сделайте что-нибудь. Ему больно, вы видите?

Для него никто и никогда ничего не делал. Реально никто и никогда. Поэтому было так адски сложно принять то, что делала она. И он не знал, зачем ей это все. Какого черта она тратит свое время.

А потом увидел с этим пирогом во рту и захотелось опять послать на хрен отсюда. Ведь он тогда испугался за нее, ел вонючую манную кашу и еле сдерживался, чтобы не выблевать ее обратно. Лжет она все... каждое слово ее ложь. Только зачем лжет, одному дьяволу известно и ей.

– Отвернись, мне кофту застирать надо.

Отвернулся. Стоит у раковины, сняла свою кофту и застирывает ее, думает, ему ничего не видно, а он на нее смотрит сквозь стекло.