Бумажные крылья

Точнее, есть, но там неприкосновенно, и черт знает сколько не хватает и еще собирать, и собирать.

– А дрались чего? – чтобы отвлечься, и сам шнурки мальчишке завязывает. Кроссы порвал по бокам, рисунок стерся. Надо новые покупать. Ничего. Вой купит. Вот дело одно провернет уже сегодня и купит. И кроссовки, и вещи новые.

– Они сказали, что никто меня не заберет, что я никому не нужен, и что отец с матерью алкаши были, а ты наркоман, и меня тебе поэтому не отдают.

Вадим снова стиснул челюсти, чувствуя, как та самая бумага становится железным лезвием и погружается все глубже в грудину. Твари мелкие.

– Лгут они, Лёка. Лгут, суки. Я тебя заберу, понял? Скоро заберу. Ты потерпи. А кто тебе такое говорит – завидует, понял? Завидует, что у тебя я есть.

– Конечно, правда. Иди сюда.

Он легко   вскарабкался  по  стене  здания,  расправляя   руки,   набирая  скорость   скачками   по  нагретой   смоле  крыш,   пружиня   на  полусогнутых,   приземляясь  только   для   того,   чтобы  взмыть еще выше. Выше и выше. И ему кажется, что у него есть крылья. Он птица. А птицам плевать, что там внизу на земле. Плевать, пока они летят, пока, кроме собственной власти над телом и теми, кто там внизу, уже ничего не имеет значения. Несколько часов полета, рассматривая перед глазами кадры-мечты, кадры-желания, и брать высоту за высотой, словно приближая все это и заглядывая в то будущее, которое у него могло бы быть в другой жизни.

А потом мягко припасть на носки изношенных кроссовок и понять, что нет никакой другой жизни. Мечты надо воплощать в этой. Сделал широкий шаг к парапету.

Остановился на краю, глядя вниз на ночной город и доставая из кармана сотовый, быстро возвращаясь на номер из присланной смски.

– Я буду. Во сколько, где и сколько?

Она мне больше не звонила. Вот так просто. Ни одного звонка или смски. Я, конечно, набирала ее и писала каждый день. Да, у меня не было гордости. Я растеряла ее где-то сразу после родов, когда взяла свою малышку на руки. Не должно ее быть у родителей, детей надо прощать. Потому, чтоб они не натворили, это и наша вина. Мы их такими вырастили, воспитали, даже просто родили, и нет никого, кроме нас, кто готов их любить такими, какие они есть, и никогда не будет.

Но она меня прощать не хотела, в ответ на все мои попытки наладить хоть какую-то связь – полный игнор. Потом Леша мне позвонил, оказывается, она созванивалась именно с ним и плакала ему, что я сама виновата, и она не хочет меня видеть. Что я ее не понимаю и давлю.

Я выслушала опять, что я плохая мать и что я во всем виновата, и что, если она принесет нам в подоле, он не даст ни копейки. Я его остудила и напомнила, что он и так не дает мне ни копейки, а только для своей дочери. А потом он вылил на меня ушат ледяных помоев о том, что наболело за все эти годы.