Бумажные крылья

А пальцы дразнят, царапают, он то сжимает клитор, то просто гладит, то снова сжимает, пока меня не срывает в оргазм так остро, так беспощадно сильно, что я дрожу на нем всем телом, сокращаясь вокруг его плоти сильными спазмами с громким криком и чувствуя, как он обеими руками начинает опять двигать моим телом сильнее и сильнее, а потом, содрогаясь, рычит мне в спину, сжимая до синяков мои бедра.

– Знаешь, когда я был мелким и мать была еще жива, она водила меня на холм за городом туда, где обрыв и весь город видно как на ладони.

Мы лежали в постели – я голая, а он в одних спортивных штанах, я на животе, а он что-то складывает из бумаги и говорит-говорит, а я молчу, не перебиваю. Потому что еще не был со мной вот так, когда еще ближе уже невозможно. Такой весь мой. Не обманчиво, по-настоящему. Ведь самый интимный и эротичный момент он не во время секса, а после, когда действительно млеешь от каждого прикосновения и слова, когда нежность шкалит, и хочется впитать человека в себя каждой порой. Момент откровения, где все так прозрачно. И уже незачем задавать вопрос – кто кому и насколько нужен.

– Она говорила мне, что приходила туда еще в детстве и мечтала, что рано или поздно у нее вырастут крылья, как у птицы, и она взмоет в небо. Мы даже пытались их сделать вместе с ней из картона, парусины и фанеры, – он усмехнулся, – один раз у нас даже получилось, и мы запустили моего, а точнее, ее Урфина Джюса с обрыва. Какое-то время он летел в воздухе, а потом одно из крыльев сломалось, и он спикировал вниз. Его раздавили машины на трассе. Я плакал, а мама говорила, что всегда можно смастерить еще одни крылья... а я плакал, потому что раздавило нашего Урфина. Когда я вырос, я научился летать сам и понял маму – важен полет, и плевать, если тебя раздавит, ведь ты летал.

Он смастерил бумажную птичку и усадил ее передо мной на подушку.

– Когда она умерла, я еще очень долго не думал, что захочу когда-нибудь летать. Потом я это сделал для нее.

Я посадила птичку к нему на грудь.

– А ради меня? Ради меня ты попробуешь снова взлететь, Вадим?

Я легла к нему на плечо и повела кончиками пальцев по гладкой коже, повторяя рисунки его татуировок. Он мне не ответил, а я не спросила еще раз. Может быть, я рано задаю свои вопросы. Не время еще. Не готов он откровенные ответы мне давать.

А потом мы два дня учились в машину мою садиться и с кресла вставать. Получалось плохо, даже отвратительно. Решили, что это будет следующий этап, потом, когда сможет на ногах устоять. Евгения Семеновна мне звонила, спрашивала о наших продвижениях и о том, приходит ли к нам физиотерапевт.

Она же мне сказала, что, если Вадим уже хорошо сидит, значит, скоро можно начать учиться стоять, а там, может быть, и начнет на костылях ходить. Но для начала ждем снятия гипса.