Час бультерьера

Пятеро пригожих молодых людей взирают на меня без всякой опаски, с некоторым научно-исследовательским интересом. Как натуралисты на диковинное существо. Все пятеро приблизительно одного возраста, где-то около тридцати. Весьма, кстати, специфический мужской возраст. Климакс юности. Некоторые, разменяв тридцатник, остаются сущими пацанами, а другие способны дать фору по части жизненного опыта и адекватного восприятия действительности по-настоящему матерым седовласым дядькам.

– Нате! – разыгрываю истерику, швыряю баксы под ноги молодым, здоровым, чистым, в меру пахнущим дорогим парфюмом, в меру пропахшим конским потом ребятам. – Нате вам лавэ, волки позорные! Мильтоны гнутые! – Стряхиваю с плеча рюкзак, падаю на колени, скалюсь. – Делайте со мной чего хотите, только по почкам не бейте, га-а-ды-ы!.. – Опускаю голову, гляжу исподлобья, кусаю губы, краснею, трясусь как в лихорадке.

– Мы, как бы, – смущаясь немного, произносит молодец в шляпе. – Мы не имеем, как бы, отношения к милиции. – Он смущен потому, что приходится объяснять очевидное и объясняться с истериком, с юродивым. Он мельком взглянул на деньги, посмотрел на мою культю и убрал револьвер в кобуру. – Мы видели, как ты лошадь, как бы, угнал...

– Я украл клячу! – Валюсь с колен на бок, вытягиваю ноги, сажусь, трясущейся рукой стягиваю правый сапог, морщусь при этом страшно. – Украл! Я – вор в законе! Глядите вы... вы все... – Судорожно разматываю тугую повязку, демонстрирую обществу опухшую, посиневшую стопу. – Видали? Эту ходулю подвернул, а эту, – хлопаю себя по ляжке другой ноги, – эту вывихнул! – Хлопаю исцарапанной ладонью по рюкзаку. – В мешке есть еще лавэ. Все забирайте! Если вы люди, а не мусора, отпустите Христа ради. Если кто из вас на зону загремит, не дай вам боже, скажите, мол, коронованному вору Алмазу было от вас вспоможение, и вам зачтется, падлой буду! Алмаза на всех зонах, все держащие знают.

– Алмаз, я правильно расслышал? – спросил всадник, тот, что с ружьем за спиной. – Кличка такая – Алмаз? Правильно?

– Клички у псов! Окрестили меня, коронуя под Магаданом, Алмазом в восемьдесят втором годе, на третьей ходке, когда вы, вы все пешком под стол ходили. Вы еще писали сидя, а я уже пайку хавал. – Я поднял правую руку, потряс культей. – На правой клешне была у меня наколка, баклан Тузик по малолетке колол, царство ему небесное. Я тогда же, по малолетке, зарок дал, что боле никаких наколок носить не буду, и держал зарок крепко, хоть и страдал, когда в хату к лохам мусора сажали, где блатных только по наколкам и узнают. Была у меня одна-единственная наколка-примета, память о Тузике, загнувшемся в карцере. Кореш Тузик, земля ему пухом, наколол перстень с алмазом и лучи от перстня до ногтя и по всей клешне.