Букелларий

Со всех сторон будто бы выплескивается из огромного сосуда рёв людей и ржание лошадей.

Громкий треск ломающегося копья. Я выкидываю обломок древка с расщепленным, напоминающим бутылочную розочку, верхним концом, выхватываю саблю. Удары короткие, быстрые. Пространство справа от меня стремительно очищается. Задние вражеские шеренги надавливают — и передо мной опять враги. Я успеваю саблей отбить копье, направленное мне в лицо, после чего перерубаю правую кисть с побелевшими пальцами, которая судорожно сжимает светлое, оструганное древко. Вторым ударом располовиниваю кожаную шапку, набитую чем-то, скорее всего, шерстью овечьей, и надрубаю череп. Фриз как-то замедленно, картинно падает вперед, скользя окровавленной головой по телу коня. Я дотягиваюсь до следующего врага, надрубаю ему шею ниже правого уха, из которого торчит пучок рыжих волосин.

В этот момент Буцефал резко дергается и ржет истошно. Я еще ни разу не слышал такое ржание. После чего жеребец начинает биться и оседать на задние ноги. Краем глаза я замечаю, как слева от меня откуда-то снизу появляется вражеский пехотинец без щита и с длинным окровавленным ножом. Видимо, это он вспорол брюхо Буцефалу. Скорее всего, это сакс. У них богатый опыт борьбы с конными всадниками. Предки этого сакса начали тренироваться, наверное, еще на римлянах.

Я успеваю выдернуть ступни из стремян и встать на спину своего коня, легшего распоротым брюхом на землю. Первым делом убиваю сакса с ножом: отсекаю правую руку выше локтя, а потом косым боковым ударом сношу верхнюю часть головы. В это время кто-то сильно, больно бьет копьем меня в грудь. Бригандина выдерживает. Я прикрываюсь щитом от тех, кто слева, кидаюсь вперед, орудуя саблей. На короткой дистанции копье теряет свои преимущества. В ход идут короткие мечи и кинжалы. И моя сабля, которая сравнительно легко рассекает и прокалывает кожаные шапки и доспехи, даже если они усилены железными прутьями или кусками кольчуги. Пехотинцев в хороших доспехах передо мной нет.

Как обычно, я не заметил момент, когда фризы дрогнули и побежали. Рубился с ближними, а потом вдруг увидел, что передо мной больше никого нет, что слева и справа соратники, по большей части пешие и забрызганные кровью. Усталости не чувствовал, но руки сами опустились. Я перекинул за спину щит, липкий от чужой крови, вытер саблю темно-серой шерстяной шапкой, снятой с фриза, который еще дышит и закрывает ладонью рану в груди. На его расслабленном, печальном лице как бы белесая пелена — отпечаток смерти. Не жилец, и уже понял это и смирился. Я швыряю шапку на рану. Фриз не реагирует.