Саквояж со светлым будущим

— А мне наплевать! Я тебе сказал, и все! Это мое последнее слово!

Женский голос принадлежал Лиде Поклонной, а мужской Маша так и не узнала. Затаившись, она ждала. Что будет, если кто-то из них выйдет на дорожку и увидит ее?!

— И не смей больше говорить мне, что не можешь, — продолжал мужчина. — Я не стану слушать. Еще день, и я сделаю это сам. Поняла? Я тебя предупредил!…

Видимо, Лида Поклонная рыдала за кустами, Маша слышала ее судорожные всхлипывания. Неужели косметолог ей не объяснил, что рыдать еще более вредно, чем поднимать брови?!…

Подумав про косметолога. Маша почувствовала себя свиньей. У человека проблемы, пусть даже у такого… своеобразного, как Лида, а она, Маша, нисколько ей не сочувствует.

Снова легкое шевеление, шелест веток, и все смолкло. Маша бросилась вперед по дорожке, чтобы успеть отбежать как можно дальше. Не было никакого поворота, за который можно было бы забежать, и шалаша не было, и охотничьей сторожки. Сейчас человек, который за кустами угрожал красавице Лиде, выйдет на дорожку и увидит Машу, и поймет, что она подслушивала. Почему-то вспомнился ей телефонный звонок, и гадкий голос, который угрожал ее детям, и еще то страшное, что случилось с ней ночью перед самым отлетом в Киев.

Налетел ветер и зашумел высоко-высоко. На дорожке позади нее раздалось отчетливое цоканье, как будто шедший следом был подкован лошадиными подковами. Маша заметалась.

Прятаться по-прежнему оказалось решительно негде, и ей бы не прятаться вовсе, но она уже металась, и нужно было как-то завершить эти метания. Маша сиганула на траву, чуть не упала, увязнув каблуками в земле, побежала и юркнула за сосну. Нельзя сказать, что это было надежное убежище, но все лучше, чем никакое.

Цоканье приближалось. Маша поглубже задвинулась за сосну, но обнаружила, что спина и зад оказались вне укрытия. Тогда она дернулась вперед, но тут из-за сосны вылезла грудь. Пока она втягивала то грудь, то живот, то зад, на дорожке показался молодой человек, совершенно беззаботный.

На нем были светлые джинсы, коротенькая маечка, открывающая совершенный загорелый живот с совершенным мужественным пупком, в котором блестело что-то, как бриллиантовая звезда, а на плечи был накинут уютный свитер. На его щеку падали длинные, высветленные на концах пряди, и он вскидывал головой, сметая их с лица, и делал это весьма элегантно, хотя его никто не видел. Кажется, он даже насвистывал.

Кого— то он ей напоминал, но Маше из-за сосны было не разглядеть. Он жизнерадостно цокал ботинками, вскидывал голову, как будто гарцевал по дорожке, и все уже почти обошлось, но тут вдруг в кармане Машиного пиджака грянул марш мобильный телефон.

В дачной лесной тишине марш грянул так, словно под сосной внезапно ударил симфонический оркестр.