Саквояж со светлым будущим

Родионов тряс головой, все хотел вытряхнуть из мозга иголку, а она колола все сильнее и сильнее. В глазах темнело от острой и тонкой боли.

Никто не спал, и утро наступило такое же желтое и отвратительное, как давешний электрический свет, измучивший мозг.

Из дому никого не выпускали, и пришлось звонить Ивановой, выдумывать какие-то причины, отменять утренний эфир на телевидении, и завтрак, и совещание, и, возможно, даже встречу с читателями. Неизвестно, когда всех отпустят.

Впрочем, в их положении тоже не было ни общности, ни равенства, потому что Кольцовы уехали сразу же, как только все случилось. Уехали, и все.

По участку пробежала охрана, прочесывая его от Днепра вверх, к стоянке автомобилей, — искали что-то, а может, кого-то, — потом подогнали прямо к подъезду две огромные, страшные, черные машины.

Маша смотрела на них из окна.

Первый джип выглядел несколько более цивилизованно, а второй был похож на дредноут времен Первой мировой войны — косолапый, широкозадый, устойчивый, с узкими окнами и плоским капотом.

— Ужасная машина, — сказала Маша Родионову, когда тот подошел, — гроб с музыкой.

— Это не гроб с музыкой, а «Хаммер», — равнодушно поправил Родионов. — Для охраны — то, что нужно!…

Охранники подошли, стали в круг, и из дому вышли Катерина, ведущая за руку своего сына, а следом и батяня, державший в каждой руке по мобильному телефону. Маше подумалось, что, если бы он мог, как мартышка, держать телефоны еще и в задних лапах, он бы непременно их держал!

Их никто не провожал, ни Мирослава, ни ее «чоловик», ни Нестор — никто!… Тимофей Ильич сбежал с крыльца, не отрываясь от телефона, взял за руку жену и поволок ее в машину. Она пошла. Он пропустил сына, подтолкнул на заднее сиденье жену, охрана закрыла дверь за ними и за «самим», поместившимся на переднем сиденье. Зашуршали шины, приминая гравий, и тяжеленные, здоровенные, бронированные автомобили тронулись почти неслышно и пропали из виду, как будто их и не было.

Маша Вепренцева дорого бы дала, чтобы иметь возможность вот так пропасть из виду, ни на что не обращая внимания, ни о чем решительно не заботясь, только о спокойствии близких, которое было так ужасно, так непоправимо нарушено.

И еще она подумала, что Тимофей Ильич недоволен именно этим — что Головко убили, не спросив у него разрешения, не «приняв в расчет», что здесь рядом он, великий и ужасный Тимофей Кольцов, и его стая, которую он защищает! Как такое возможно — чтобы убили почти у него на глазах, что за неуважение!

Когда прибыла милиция, Тимофея Ильича и след простыл. Нет его и не было никогда.

Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом, лучше работы я вам, сеньоры, не назову!…

И ребенка своего спрятали от всех бед и напастей.