Будешь моей, детка

— Или в кино? Или…

— Домой, — тихо говорю я.

— Ты уже устала?

— Нет, я не устала. Но я хочу домой. С тобой. Вместе.

Я не знаю, как еще это объяснить, а Тимур явно не понимает. Мрачнеет.

— Дома есть кровать, — наконец ляпаю я.

Теперь-то должен сообразить? Уф, кажется, намеки не моя сильная сторона.

Тимур вскидывает голову и молча смотрит на меня. Его глаза темные, черные, страшные. Но я не боюсь этого взгляда. Больше того, я хочу, чтобы он продолжал на меня так смотреть.

Его мощная фигура выглядит угрожающе, но мне не страшно. Наоборот. Мне нравится смотреть на разворот широких плечей Соболевского и на его сильные узкие бедра. Нравится замечать, как сжимаются его кулаки в попытке удержать себя и проконтролировать. Мне нравится мысль о том, что он теряет этот контроль рядом со мной.

Какой же он красивый. Я просто смотрю на него, и уже от этого в теле собирается теплым клубком возбуждение, очень похожее на жажду и голод одновременно. Его дикая, яростная красота завораживает. Золотистая смуглая кожа, темные чувственные губы, взлохмаченные волосы, в которые хочется вплести пальцы, и яркие глаза под угольно-черными ресницами.

В какой момент я перестала его бояться? Когда Тимур перестал быть неприятным самовлюбленным мажором и стал тем единственным человеком, кому не все равно, что со мной происходит?

Когда заставил извиниться перед мной ту модельку, с которой провел ночь?

Когда заметил, что я голодная, и упорно пытался меня накормить, применяя все доступные ему средства, в том числе и шантаж?

Когда приехал спасать по первому звонку и нес меня потом на руках, чтобы я не касалась земли израненными ногами?

Когда забрал меня от родителей, вызвал врача и переживал за мое здоровье?

Когда мучился всю ночь на неудобном диване, чтобы я могла выспаться?

Когда успокаивал меня после ночных кошмаров?

Когда оставил в своей квартире и уехал, потому что не хотел брать силой то, что было его по праву?

Когда сидел со мной сейчас за ужином и был таким искренним, таким настоящим?

Я не знаю. Но я знаю, что мое отношение к Соболевскому изменилось. И я очень хочу быть к нему ближе. Максимально близко, как это только возможно. Поэтому не хочу ехать ни в кино, ни гулять. Я хочу другое. И изо всех сил на это другое намекаю.

— Скажи мне, что я тебя правильно понял, детка, — хрипло и низко говорит он.

— У меня есть имя, Тимур, — напоминаю я. — Тебе придется его вспомнить, если хочешь, чтобы мы с тобой оказались вместе в одной постели.

— О, возвращение прежней детки? — ухмыляется он. — Снова становишься дерзкой и упрямой? Давай, малыш. Мне нравится это. Будет приятно укоротить этот длинный наглый язычок. Правда, Оленька?

От того, как насмешливо-ласково Тимур тянет мое имя, у меня внутри словно фейерверк взрывается.