Будешь моей, детка

Говорят о том, что со мной надо сделать. А ведь они не знают, что я их слышу, значит, это не для того, чтобы меня напугать. Значит, это на самом деле…

Чтобы не думать об этом, пытаюсь вспомнить… да хоть что-нибудь вспомнить. Но в голове пусто и гулко, как в бочке. Вдруг откуда-то всплывают стихи, которые я учила когда-то в школе. Просто какие-то строчки. Без начала, без конца.

«…по дороге зимней, скучной тройка борзая бежит…Колокольчик однозвучный утомительно гремит…»

Как там дальше? Не помню.

Зачем-то повторяю их еще, и еще раз.

В дверь стучат. Звук тяжелый, гулкий, как будто дверь сделана из металла.

— Кто там, блядь?

— Да это брат этой шмары.

— Нахуя он нам?

— Обещал мозги ей на место поставить.

— Да я, бля, сам ей все поставлю.

— Слышь, ты и так уже ей товарный вид подпортил. Нахуя ее было бить?

— А нахуя она выебывалась?

Стук повторяется. А потом звук шагов.

— Кто? — снова орет тот голос, который говорил, что меня не надо было бить.

— Это Серега. Васильев, — слышу я торопливый, какой-то испуганный голос брата.

Господи, это правда он.

Мразь.

Если он подойдет ко мне, я плюну ему в лицо. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Лязгают замки, скрипит дверь, я слышу грубоватый смех, слышу, как говорят что-то про битую рожу, про деньги…

А потом вдруг звуки выстрелов, крики, шум.

— Лежать, суки! Руки за голову!

Я ничего не понимаю.

Это полиция? Это другие бандиты?

Меня будут убивать?

А в голове все крутится, словно заевшая пленка, что-то про колокольчик, который утомительно гремит…

— Оля!

Это не может быть голос Тимура.

Просто не может быть.

Я схожу с ума? Да, я совершенно точно схожу с ума.

— Оля! Твою мать. Оля…

Господи, это и правда он! Это Тимур, который каким-то волшебным образом нашел меня!

Он здесь!

Я что-то мычу сквозь тряпку, ерзаю, а он бросается ко мне, вытаскивает кляп из моего рта и рычит. Рычит, словно зверь, когда натыкается на связанные руки и ноги. Пытается их разорвать, но тянет так, что становится больно.

Я поскуливаю, как щенок, а говорить не могу. Не получается. Только плачу, плачу, плачу…

— Я их убью, детка. Я их убью, — как заведенный повторяет Тимур. — Обещаю. Не плачь. Только не плачь. Блядь, у меня даже разрезать нечем…

В комнате вспыхивает резкий свет, я непроизвольно зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, вижу высокого мужчину с седыми висками. Лицо узкое, скуластое, глаза холодные и равнодушные. В руках пистолет.

— Жива-здорова? — спрашивает он, внимательно глядя на меня.

— Вроде, — хрипло говорит Тимур. — Игорь Валентинович, дайте нож. У вас точно есть, я видел.

— Держи.

Тимур осторожно перерезает веревки, и правую ногу сразу начинает колоть иголочками, как будто я ее очень сильно отсидела. На запястьях остаются красные саднящие полосы.