Будь моей

— Поздравляю с повышением, Павел, но не можем ли мы продолжить беседу у тебя в деревне, возле горящего очага?

Павел загоготал, и к нему присоединилась по крайней мере половина его людей. Тем не менее нож наконец убрали; Павел подошел поближе, чтобы забрать у Василия саблю, и тут он заметил Александру.

— Опять женщина? — Окинув Александру взглядом, Павел вновь повернулся к Василию и с улыбкой уставился на него:

— Оказывается, сегодняшний день удачнее, чем я думал. Она стоит столько же, сколько та, другая?"

"Павел имел в виду Таню, которую разбойники захватили в прошлом году, и ее освобождение обошлось Штефану в пятьсот рублей золотом. Василий был готов заплатить целое состояние за лошадей Александры — их цена не вызывала сомнений, но ценность девушки пока еще была неясна, и, значит, необходимо доказать, что она не стоит ни гроша, и не столько ради экономии, сколько потому, что Павел был мстительным и подлым мерзавцем. Но граф не мог сделать этого должным образом, когда она стояла рядом и гневно смотрела на него. Василий и без того был зол на девушку, а ее присутствие и взгляд сердили его еще больше.

С неподдельной досадой в голосе Василий ответил:

— Можешь оставить ее себе. Ты окажешь мне услугу!

Даже учитывая, что их разделяло несколько шагов, до Василия донесся судорожный вздох Александры, и Павел тоже не мог не услышать этого изъявления негодования. Он уже поверил, что у Василия нет к ней особого интереса, а в своей казачьей одежде она едва ли могла показаться соблазнительной. Но этот звук привлек внимание атамана, желая получше разглядеть лицо Александры, Павел приподнял ее подбородок.

Руки девушки были связаны за спиной, а со всех сторон ее окружали бандиты, но ее ноги были свободны, и Александра изо всех сил лягнула Павла. Раздался дикий вой. Кое-кто рассмеялся, и насмешка усугубила боль. Павел прыгал на одной ноге вокруг Александры и одновременно потирал ушибленную голень, выделывая невероятные па на скользком снегу, и казался устрашающе свирепым и готовым на все, вплоть до убийства, жертвой которого могла стать Александра.

Василий сделал шаг вперед, но оказался недостаточно проворным и не успел перехватить занесенную для удара руку.

Когда они перестали барахтаться на скользкой заснеженной тропинке, Павел недоверчиво воззрился на Василия. Василий испытывал то же чувство. По-видимому, холод не только сделал медлительными его движения, но и сковал его ум — иначе нельзя объяснить такое глупое поведение. Графа не подстрелили, видимо, только потому, что люди Павла не могли поверить в такую глупость и застыли в изумлении.

Василий поставил Павла на ноги и отряхнул его одежду.

— Прости, но никто не может ее бить, кроме меня. Я этого не выношу.