Русские своих не бросают

В нем было письмо, написанное по-русски, хоть и с ошибками, но весьма неплохо для человека, который всего месяц назад не знал ни единого слова на этом языке. Про содержание его я ничего не скажу, но заснул я, стыдно сказать, прижимая его к сердцу, прямо как герой какого-нибудь дамского романа.

Неделю назад ко мне заглянул встревоженный Иван Иванович Кеплер.

– Александр Николаевич, голубчик, у одного моего пациента начались рези в животе. Подозреваю, что это тифлит, или, как вы его назвали во время вашей вчерашней лекции, аппендицит. Не могли бы вы его прооперировать? А я бы вам ассистировал при операции. Если, конечно, не слишком поздно. Герой Альминского сражения, шел уже на поправку, а тут такое…

– Пойдемте, посмотрим, что с ним. Если что-то можно сделать – немедленно прооперируем.

Мы отправились в одну из палат для обер-офицеров. На больничной койке лежал человек еще даже более азиатского вида, чем я. Иван Иванович сказал, указывая больному на меня:

– Кирсан Тагирович, это доктор Николаев. Александр Николаевич, это есаул Войска Донского Кирсан Тагирович Даваев.

При обследовании есаула мне стало ясно, что диагноз Ивана Ивановича, скорее всего, правильный. Эх, будь у меня хотя бы ультразвук… Но за неимением гербовой пишем на простой.

В ходе дальнейших расспросов оказалось, что живот у есаула болит уже три дня; просто Даваев считал, что жалобы на здоровье не украшают мужчину. Он бы и дальше ничего не говорил, но медперсонал заметил неладное, и Иван Иванович сумел-таки быстро сориентироваться. Иначе героя Альмы уже бы везли на родину в холодном виде, где бы и предали огню. Да и сейчас медлить нельзя было ни минуты.

Мы успели. Скорее всего, через каких-нибудь полчаса-час произошел бы разрыв аппендикса, с последующим перитонитом и летальным исходом.

А на следующий день явилась его дочь; как я узнал позднее, ее мать была донской казачкой, умершей при родах дочери. Поэтому Даваев и привез ее в Севастополь, где она жила на его квартире под присмотром бабушки, Анны Ивановны, и училась на курсах сестер милосердия. Но ничего этого я тогда не знал.

Когда я ее увидел, то у меня сердце ухнуло и заколотилось, как сумасшедшее – передо мной стояла копия моей Светы.

Увидев меня, она зарычала на меня, как рассерженная росомаха:

– Где мой отец? Что вы с ним сделали? Где доктор Кеплер?

– А как фамилия вашего отца? – спросил я.

– Есаул Даваев! А вот вы кто такой?

Да, внешнее сходство со Светой определенно было, разве что моя несостоявшаяся любовь была на полголовы выше. Только вот если Света была мягкой и необыкновенно женственной, поистине «небесным созданием», то эта девица, такое у меня сложилось тогда впечатление, происходила из несколько иных сфер.

– Я – доктор Николаев, мадемуазель Даваева.