Русские своих не бросают

Сказать, что «Дриада» находилась в ужасном состоянии, означало не сказать ничего. Днище, обросшее ракушками, старые и ветхие паруса, кое-где следы гнили… Даже гальюнная фигура, когда-то мастерски вырезанная из дерева и позолоченная, облезла – видимо, ее не красили уже много-много лет.

Первым делом, пользуясь связями моего родителя, я добился, чтобы «Дриаду» откренговали – очистили от ракушек днище, заменили гнилые доски в обшивке и выдали новые паруса. А гальюнную дриаду команда почистила от облупившейся краски и заново выкрасила – все-таки она наш талисман. Кожу ее сделали зеленой, как и полагается дриаде, волосы – золотыми, глаза – голубыми, а я не удержался и лично покрасил ее соски в ярко-вишневый цвет, а кленовый листик, прикрывающий самое пикантное место – в ярко-красный, как у кленов в Канаде, где я провел часть своего детства. Оставшейся золотой краской мы вывели на корме; HMS Dryad – «Корабль Ее Величества Дриада».

Когда «Тигр» сначала сел на мель, а потом был взорван огнем русских пушек, я вспомнил поговорку про мельницы богов, которые крутятся медленно, но неотвратимо. Мы же то и дело мотались – то к Кинбурну, то к Севастополю, к бухте с названием «Kamyshovaya» – попробуй, выговори это варварское слово, то к Балаклаве – именно нам поручили срочно сообщить командованию об успешном захвате этой рыбацкой деревни. Увы, реальность оказалась несколько иной – русские каким-то образом смогли уничтожить все наши корабли. Все, кроме нашей «Дриады», которую они, вероятно, попросту не заметили.

С этой самой Балаклавы и началась черная полоса для нашего флота. Мы держали связь между французами, которые стояли на якоре в той самой труднопроизносимой бухте, и нашим флотом, который после Балаклавского позорища отстаивался у Евпатории. А три дня назад, пятнадцатого числа, нас вновь послали к французам.

Мы надеялись вернуться в Евпаторию тем же вечером. Но, увы, после перехода командования к какому-то Канроберу, который стал главным у французов после смерти маршала Сен-Арно, у них там царила форменная неразбериха. Мне объявили, что послание нашему командованию будет написано после заседания военного совета. А пока, мол, подождите. Да не в бухте, дескать, у нас тут для лимонников места нет – для своих его еле хватает. А на рассвете будьте добры прибыть за нашим ценным письмом. Все, аудиенция окончена.

Не очень-то и хотелось вставать на якорь в подобной толчее, подумал я. Достаточно одному кораблю взлететь на воздух, как тогда случилось в Балаклаве, и пожар перекинется на десяток других кораблей. Не нужно быть Ньютоном, чтобы предугадать, что не всем удастся спастись. Это значит, что будут еще взрывы, и доброй половины французского флота не станет – хорошо, если вообще хоть что-то останется.