Под британским флагом

После чего, чтобы не сболтнуть лишнего и не изменить мнение о себе, убыл на свой люггер. На набережной меня поджидала лодка, три матроса-корсиканца с которой уже успели выпить вина в таверне и прогуляться в кусты с проститутками. Обслуживали их в долг, поскольку весь Гибралтар знал, что каждый матрос с «Делай дело» получит премиальными за приз не меньше двадцати фунтов стерлингов, но формальности еще не закончены и агент авансы не дает.

29"

"Кровать у четы Деладжой широкая, без балдахина и с белым шелковым бельем. Пробившись сквозь темно-красные шторы, солнечный свет придает белью розоватый оттенок, так любимый Дороти. Подкрасил и ее белую левую грудь, немного великоватую, а набрякший сосок сделал темно-розовым. На правой лежит моя рука, загоревшая, кажущаяся еще темнее на розовато-белом. Я пальцами нежно сдавливаю твердый сосок и как бы сдаиваю его, отчего по телу Дороти пробегает судорога блаженства.

— Ты слишком опытен для своих лет, — говорит она, положив руку на мою, но так, чтобы не мешать мне делать ей приятно.

— На Ямайке взрослеют быстро, — произношу я, — особенно если по соседству живет вдова-француженка.

Француженки и в двадцать первом веке всё ещё будут идеальным оправданием любых сексуальных достижений и художеств.

— Сколько ей было лет? — спрашивает Дороти Деладжой.

— Не помню, — отвечаю я. — Со мной женщины всегда становятся моложе меня.

— Не представляю, как я теперь буду жить с ним, — не называя мужа по имени, делится она.

Не потому, что ждет, что я предложу что-нибудь безумное. Ей это предложение так же ни к чему, как и мне. Менять богатого интенданта на коммандера с непонятными перспективами в ее планы не входит. Дороти надо обменяться переполнившими ее эмоциями, обсуждая эту острую тему. Больше ведь примерной жене не с кем будет поговорить об этом.

— Как и раньше, — подсказываю я, — только будешь думать, что со мной.

— Вдруг не получится?! — сомневается она.

— А чем ты хуже других женщин?! — говорю я.

— Иногда мне хочется убить тебя за твой цинизм! — восклицает она с нотками восхищения.

— В какой позе? — интересуюсь я, хотя освоили мы пока одну, классическую.

— В любой! — отвечает Дороти и лезет целоваться.

Мы развлекались до полудня. С голодухи я был любвеобилен. Дороти первой встала с кровати. Напялив рубаху из тонкого белого полотна, подошла к окну, будто хотела посмотреть, не видно ли бредущего домой мужа? Рассеянный, солнечный свет просвечивал через тонкую материю, словно бы вырезая из нее темный силуэт женского тела. Распущенные, длинные, черные волосы ниспадали до низа лопаток. Еще ниже рубашка застряла между ягодицами. Зрелище было офигенно эротичным. Дороти почувствовала мои эмоции и замерла, купаясь в них.