Королева брильянтов

В приемном отделении участка Свешников попивал чай.

– Хорошо поговорили? – спросил он, стуча ложечкой о фарфоровый край чашки. – Рев отсюда слышно. Можно поздравить? Во всем призналась? Составляем признательный протокол?

– Утром видно будет, – ответил Пушкин. – Только не подпускайте к ней близко надзирателя. Она, чего доброго, заговорит его, он и выпустит. Эта барышня мне еще пригодится.

Пристав многозначительно помахал ложечкой.

– Смотри, Пушкин, как бы она тебя не заговорила… Изюм-с! – и Свешников поцеловал кончики пальцев.

– Исключено.

– Да неужели?

– Любовь к математике выше мелочей жизни. Да и лень мне.

Помахав городовым, которые отдыхали на лавке, Пушкин оставил участок.

– Такой чудак, – сказал Свешников, подливая из самовара крутой кипяток, – что и не поймешь, куда клонит.

20В приемном отделении сыска Лелюхин сиживал допоздна. Вовсе не от рвения по службе. В полиции он служил так давно, что не помнил, сколько точно: лет тридцать, не меньше. Больших чинов не добился, да и не старался особо. Трудился потихоньку, не высовывался, делал, что поручали, лишнего не брал, более всего предпочитая спокойствие и равномерность дней. Год сменялся годом, и как-то раз Василий Яковлевич оглянулся на свою жизнь и понял, что кое-что упустил. Незаметно достиг тех лет, когда семью заводить поздно, детей тем более, да и желания тянуть лямку отца семейства особо не имелось. Куда проще одному: никому не должен, забот никаких. Делай что хочешь, никто слова не скажет. Так и остался бобылем. Домой приходил, чтобы поспасть, переодеться в чистую сорочку, ну и чаю попить в выходной день, когда полицейский дом в Гнездниковском переулке закрыт, как и все присутственные места. Жизнь такая Лелюхина устраивала, иной не желал.

В час вечерний, когда в тесном помещении сыска было тихо и пусто, Лелюхин снял пиджак, расстегнул жилетку и позволил себе немного удовольствия с рюмкой вишневого ликера и «Графом Монте-Кристо» в оригинале. По-французски он читал кое-как, но общий смысл улавливал, чем и гордился. Мирное безделье было нарушено бесцеремонно. Дверь хлопнула так, что Василий Яковлевич чуть не выронил рюмку, резких звуков он не любил. Пушкин бросил пальто на вешалку и плюхнулся за свой стол. После чего вынул черный блокнот, о котором знала вся полиция, и принялся что-то чертить. Ни слова доброго, ни приветствия. Как будто в комнате один. Вид его был столь же спокойный, сколь мрачный.

Василий Яковлевич относился к Пушкину с теплотой, отдаленно похожей на отцовские чувства, по возрасту он как раз годился ему в отцы. Лелюхин уважал способности, какие редко встретишь в полиции, а потому не обиделся на грубое поведение.