Братва. Пощады не будет

Рады были знакомству.

– Ну да, конечно. Время – деньги, – растянул губы в благодушной улыбке Альберт Иванович. – Вот возьмите, Евгений, мою визитку. Коли появится желание научиться жить – милости прошу. Это не банальная учтивость, а искреннее стремление помочь ближнему...

Уходя, мы услышали за спиной уже не сдерживаемый хохот подвыпивших студентов.

Вечерний свежак выветрил небольшую дозу хмеля, и настроение у меня стало легкое и одновременно почему-то грустное. Наверное, из-за того, что все неповторимо. Этот вечер с ласковым шепотом тополей по краям тротуара, это темное небо в далеких прозрачных облаках, и желанная девочка, что идет со мной под руку, о чем-то задумавшись...

– Мне пора, – тихо сказала Лена, отводя взгляд.

– Провожу. А что, у тебя предки из породы церберов? – Я остановился и поправил ее челку, упавшую на глаза.

– Я живу одна. А провожать не надо – мы пришли. Вот эта пятиэтажка.

– Страшная жажда что-то появилась. Не угостишь глотком воды?

– Нет, – она лукаво погрозила пальчиком. – Знаю я эту воду: дайте попить, а то так есть хочется, что даже переночевать негде...

– Хитрить с тобой бесполезно. Ну подари поцелуй на прощание.

Через минуту Лена мягко отстранилась и как-то странно посмотрела на меня затуманившимися глазами.

– Ладно. Пойдем, жених...

Утром проснулся поздно. Солнце слепящими трассерами било через легкие тюлевые занавески окна, осердясь на людей, которые могут спать в столь чудесное утро.

Лена уже не спала. Я заподозрил, что проснулся не от буйства светила, а от ее нежно-внимательного взгляда.

– Давненько бодрствуешь? – поинтересовался я, устроившись на постели в полусидячем положении, по-восточному скрестив ноги.

– Что ты должен сейчас обо мне думать! – Лена грустно и как-то виновато посмотрела в мои глаза. – Ну и думай!..

– Что ты, глупышка! Ты очень, очень славная. Иди ко мне...

...Железная дверь на мгновение открылась, впустив в камеру высокого парня лет двадцати семи с голубыми водянистыми глазами.

– Привет братве, каждый рубль в чужом кармане считающей личным оскорблением! – Он швырнул кожаную кепку в угол и подошел к бачку напиться.

– Полегче, Штабной! – Церковник сел, прислонясь к стене. – И спрашивай разрешения, когда пользуешься общей кружкой.

Под взглядом его холодных серых глаз вновь прибывший как-то весь слинял и даже будто уменьшился в росте.

– Церковник? Выхватили?

– Как видишь. Не покатило, фарт пропал.

– Зря масть поменял. Освобождал бы церквушки от серебряной и рыжей посуды, икон, как раньше. А то разбой – это ж пятнашка голимая.

– Не каркай! Лучше молись, чтоб я в тюрьме не сказал братве, что ты завхозом в лагере был. Враз ведь переделают из Штабного в Голубого. – Церковник, оскалив прокуренные гнилые зубы, загоготал.