Брат ответит

Он не ответил. Плюхнулся в угол дивана. Уставился в пол.

— Римма, у вас есть ремень? — спросил старший брат.

— Что? — опешила я.

Ярик бросил на меня быстрый взгляд и снова вперил глаза в ободранный паркет.

— Ничего. — Федор повысил голос. — Зато у меня ремней много. Так что давай лучше по-хорошему.

Я начала злиться — и, как всегда в таких случаях, немедленно скатилась на «ты»:

— Можешь объяснить, в чем дело?"

"— Да в том, что нервов моих больше нет! — заорал Федор. — Занятия в центре возобновили, но он, понимаешь ли, туда больше не желает ходить! Категорически! Ни за какие коврижки! И че мне делать? Мать с ним иногда сидит, но у ней типа нервы не железные, чтобы целыми днями. А на работу его больше брать не могу. Этот гад позавчера сбежал, в торговом центре кипеш устроил, меня едва не уволили. Ладно, вчера оставил дома. Так он сковородку спалил, чуть весь дом не сжег. Римма, скажи ему! Убеди! Врежь, наконец!!!

Подскочил к Ярославу, начал трясти за плечи:

— Пойми ты, придурок! Никто не будет тебя там убивать! Не будет! В Центре теперь охрана — как в Кремле!

Бедный Ярик обнял себя руками, сжался в комок, прикусил нижнюю губу — на подбородке блеснула капля крови.

По счастью, Паша учил меня не только сыскной деятельности, но и основам единоборств. Я бесшумно переместилась за спину Федора, схватила за правую длань, слегка ее вывернула.

Парень охнул. Я попросила:

— Выйди отсюда. Воды попей. И валерьянки.

Он отступил от брата. Направился к выходу из комнаты. Но на пороге остановился, предупредил:

— Не уговоришь — я ему шею сверну. Сам. Так и знай.

Дверь в зал захлопнулась.

Я где-то читала: даже у Флоренс Найтингейл случались нервные срывы. А тут — молодой парень. И на его плечах — безнадежный инвалид.

Я села рядом с Яриком на диван. Мягко спросила:

— Почему ты не хочешь ходить туда?

Он еще крепче обхватил свой худенький торс. Втянул голову в плечи. Взглянул затравленно. Пробормотал:

— Оля… Без нее не ходить.

У меня защипало в носу.

— Ярик, но в Центре ведь остались Лейла, другие учителя. Ксюша. Все тебя любят. Помогают. Ты занимаешься тем, что нравится. А Олино письмо можно слушать и представлять, что она рядом с тобой.

Он молчал.

— Стрелять там больше не будут. Тебе ничего не угрожает. Я гарантирую.

Отлепил одну руку от торса, уткнул в нее лицо. Пробормотал:

— Ричард мог. Все остальные мог. А Оля… не могла умирать. Не буду ходить туда, где она живая была.

В щелку между пальцев взглянул на меня, и такое несусветное упрямство в глазах, что очевидно: тряси его, бей, ори — все без толку.

Федор ничего не понял. Ярик не стрельбы боялся — он продолжал страдать по своей прекрасной даме. И если выбрал сидеть затворником — с места его не сдвинуть.