Ботаники не сдаются

Наверняка Очкастик с легкостью бы заморочила голову даже Донгу, а он известный любитель наплести красивых небылиц с три короба. У меня вырывается смешок, когда я представляю с каким лицом любимец Градова, повар-китаец, проглотит эти небылицы обратно, реши вдруг поумничать с Катей. Наверняка она знает историю Китая не хуже его самого. Ей так просто лапши не навешаешь.

Какое-то время мы стоим возле ее дома, не желая заканчивать вечер. Для нас все ново и ярко и расставаться не хочется. В хорошо освещенном дворе жилой высотки «Седьмое небо» толпится молодежь, и Умка снова смущается, но борется с собой и мне удается удержать ее руку в своей.

— Вань, скажи, — голубые глаза внимательно смотрят в мое лицо. — А если бы в тот день в «Трех китах» я не столкнула тебя в фонтан, ты бы меня заметил? Меня? Очкастика? Обратил бы внимание, как на девушку?

Я не задумываюсь. Да и что тут думать.

— Думаю, нет, — отвечаю честно. — Но зачем гадать: что было бы, если я замечаю тебя сейчас? — удивляюсь.

Но она почему-то расстраивается. Хмурится и вздыхает.

— Я так и думала.

Ее вздох мне кажется ерундой, но девушки создания странные и, похоже, Умка не исключение."

"— Да ладно тебе, Катя, — я улыбаюсь. — Если бы не фонтан, ты меня тоже вряд ли бы заметила. Случай — он на то и случай, чтобы менять судьбы людей. Здесь и сейчас я с тобой и это главное!

— А если бы ты вдруг узнал, что кто-то, допустим незнакомая тебе девушка, решила тебя в себя влюбить? Ты бы расстроился?

Я улыбаюсь: что за мысли сегодня приходят в голову Очкастику?

— Я бы посмеялся. Это невозможно, Умка! Чувства — это химия. Это что-то выше нас. Они или есть, или их нет. Нельзя за кого-то решить, по ком ему сохнуть. Человек не тумблер, его так просто не переключить простым щелчком.

— Ну, я бы не стала так уж утверждать…

— Да брось! Ты просто не знаешь, а я это вижу в своей семье! Я бы никогда не поверил в подобные глупости! Я знал много девчонок, но только от тебя у меня сносит крышу. — Я притягиваю ее к себе за тонкие запястья, поднимаю их вверх и шепчу у лица. — А я ведь даже не знаю, какая ты без одежды.

Ничего не могу с собой поделать, мне нравится ее дразнить. Умка вспыхивает спичкой, ахает и закрывает лицо руками.

— Воробышек, прекрати!

Теперь ей все равно, кто смотрит на нас, и я могу обнять ее и притянуть к себе.

— А чего, Катя? Мы же не дети. Да, я все время думаю о тебе, физиологию не убить. О тебе, Умка, все остальные мне безразличны.

— Лучше бы не думал, Вань, — слышу неуверенно-горькое. — Боюсь, что я не смогу тебя ничем поразить.

— А вот это я сам решу, сможешь или нет.

— Вань, — она вновь смотрит на меня — то ли грустно, а то ли виновато. В сумерках вечера глаза блестят и точно не разобрать. — А если бы ты узнал, что на тебя поспорили?

— Поспорили? — я удивляюсь. — Как пари?

— Да.