Ребёнок от босса. Научи меня любить (СИ)

Это самый красивый звук на свете. Лучше любой симфонии Баха. Красивее лунной сонаты Бетховена. Ни один самый легендарный композитор не способен создать такой шедевр. Не способен пробудит в груди столько эмоций. Чтобы они наполняли каждую клетку, текли по венам, разрывали грудь и сочились из каждой поры. Чистейшее, ничем не разбавленное счастье. Теперь я знаю, что у него есть звук. Звук сердца моего ребёнка.

Закрыв глаза, тону в нём, как в водопаде. Водопаде чувств и эмоций, которые разрывают меня настолько, что, не выдержав, я начинаю плакать. Впервые в своей жизни я плачу не от горя, а от счастья.

Это так непривычно, и одновременно так прекрасно. Как будто ты через эти слёзы освобождаешься от чего-то настолько тяжелого. И только теперь осознаёшь какого это — жить налегке.

— А почему ритм всё время сбивается? — резкий голос Воронцова разрывает эту “музыку”, которой я наслаждаюсь, заставляя меня моментально распахнуть глаза.

— В смысле? — выдыхаю, приподнимаясь на локтях и встревоженно смотрю на монитор. — Что значит “сбивается”?

Слышу, как по ту сторону ширмы скрипит отодвигаемый стул, а потом тяжелый шаги Воронцова. Он подходит ближе к ширме и замирает напротив меня.

— Ритм сердца неровный. Всё время сбивается. Какого чёрта это значит?!

Я не вижу, куда он смотрит, но даже без этого чётко представляю, как сейчас мужчина буравит взглядом врача.

В любой другой ситуации этот взгляд бы меня испугал, но не сейчас. Сейчас единственное что меня волнует — это мой ребёнок.

Затаив дыхание я внимательней прислушиваюсь к звуку его сердечка, пытаясь уловить ритм, но у меня не получается. Паника как стая голодных шакалов кусает под кожей, мешая сосредоточиться и связно мыслить.

И почему-то именно сейчас я доверяю Воронцову абсолютно и безоговорочно. Если он сказал, что сердце нашего малыша сбивается, значит так оно и есть!

От страха у меня сжимаются лёгкие и начинает бить дрожь. Кажется, будто горло сдавливает в стальных тисках без возможности вдохнуть и выдохнуть. В ушах гудит, руки и ноги немеют и начинают покалывать.

— Что с ребёнком?! — рявкает Воронцов, подойдя ближе к врачу. Так, что я могу увидеть край его профиля. Чёрный горящий взгляд и гуляющие по скулам желваки.

— Не волнуйтесь, Глеб Викторович, всё в полном порядке, — мягко произносит врач, но её слова долетают до меня как через толстый слой ваты. — Просто в вашем случае стучит не одно сердце, а два. Поэтому происходит такой диссонанс.

— Что... что значит два сердца...? — сглотнув вязкую слюну, произношу хриплым от волнения голосом.

Врач снова нажимает какие-то кнопки на клавиатуре, фиксируя картинку на экране. Вытаскивает из меня датчик и, отложив его на кушетку, отодвигается на стуле, чтобы ей было видно нас обоих — меня и Воронцова.