Борель. Золото [сборник]

Так — приложу на собачью старость тыщагу-другую и хватит. А остальные тебе отдам. Валяй тогда хоть до самого китайского императора. Свадьбу твою справим на чертову потеху. Всю вашу Верхотуриху вином свалим и тряпками обтянем. Теперь смекай, почему я повел тебя на стужу. Видишь, как пусто здесь, а весной, так и знай, притопчет какая-нибудь артель.

Гурьян прищуренными глазами провожал улетающие искры.

Старатели сидели на бревне, подкаченном к очагу. Искры поднимались красным ворохом и одна за другой быстро гасли. Мысли парня путались. Перед полузакрытыми глазами проносился навеянный Митрофаном золотой потолок. Вот и сам он, Гурьян, мчится поездом в неведомые страны, где сплошной год цветут сады. В окна вагона свищет ветер. Ветер треплет мутно-серую гриву паровозного дыма. Дым обхватывает кольцами телеграфные столбы и придорожные леса. И парню радостно. К нему упругой грудью прижимается Таня. На щеках он чувствует ее мягкие золотые волосы.

Ему улыбаются розовые ямочки на щеках.

— Ох, какие мы фартовые, — говорит она. — Ты будешь учиться, и я буду. А захотим — поедем в чужие страны.

— Хороших коней заведу, — сладко шепчет Гурьян. — Пшеницы бы сеять с граненым колосом.

У Тани волнистая коса, похожая на метущийся по ветру листопад, фигура высокая и подбористая. Летом Гурьян подметал школьную ограду, а девушка сидела в садике с книгой. Она была в коротком сером платье. На подоле нижней юбки он заметил острые зубчики кружева и изумился, что такой материал пришивается в неподходящем месте. Платье поднялось, обнажив ногу.

— Лытка-то, как выточенная ступица, — заметил Гурьян. Таня стыдливо одернула платье и вытянула ноги вдоль скамейки.

— Как ты сказал? Что это за слово такое?

— Ну лытка по-нашему, по-вашему не знаю как.

Девушка отвернулась, хотела рассердиться, но не смогла и рассмеялась.

— Ой, чудушко! Да ты интересный парень… Грамоте-то знаешь?

Гурьян шевелил темными бровями.

— По-печатному могу…

— Почему же по-письменному не научился?

— Вши на базаре дешево продаются.

— Нет, ты не хулигань. Весной приеду, приходи тогда, попробуем заняться.

— Ты за уши драть станешь.

— Ничего, воюй, парень, и выберешься из хомута.

По озябшей спине Гурьяна давно ползли цепкие козявки. В натруженных плечах заткнут тяжелый кол, от ветра ноют смуглые щеки. Парень вскакивает от упругого толчка в бок и наступает на хвост собаке. Вожак стоит перед ним с косматой, как у дикаря, головой, похожий на сказочного колдуна. По зашумевшей снова дебри ходят волны ветра.

— Наставляй чай, — коротко бросает Митрофан.

4"

"Багровыми перистыми зорями начинались и кончались дни. Числам давно был потерян счет. В работе изматывались до изнеможения, спать ложились без ужина, без единого слова, не раздеваясь.