Борель. Золото [сборник]

— Аккуратная, — согласился тот."

"Орловец будто нечаянно наступил на ногу Хлопушину, лукаво подмигнул:

— Строим, а ночевать в хатах будет кто-нибудь другой.

Хлопушин подкатился к директору, жуя чубук.

— Без табачку ребята, товарищ директор… У конишек овса маловато. Опять же получки не дождемся.

Гурьян взял лопату и, разгребая снег, ответил:

— Плохо план выполняем. Надо потерпеть. Наряды нам даны. Вот давайте скорее освобождать коней, тогда все пойдет без задержки.

— Нечем терпеть-то.

Вандаловская пробралась к скале и выкопала в снегу две ямки.

— Вот здесь должны быть первые столбы, — объяснила она Клыкову. — Они пойдут по просеке до самой поляны… Видите, какой уклон получается. И вот по этой подвесной дороге без всяких двигателей полетят бревна. А позднее приспособим подъемные корзины.

— Трудно здесь укреплять столбы.

— Почему?

— Вероятно, камень внизу.

— Посмотрим, — она передала лопату Косте, — Ну-ка, замените слабую женщину, молодой человек.

— Грунт крепкий, — сказал Гурьян, выкидывая лопату с землей, — давай, паренек.

К полудню к готовым ямам подкатили толстые лиственничные столбы. По указанию Клыкова, Морозов прорубил проухи для верхних и средних скрепов. Первые столбы внушительно поднялись до уровня скалы, указывая направление на поляну. Орловец по лобастым выступам взобрался на вершину сопки, откуда начиналась площадка, и, прищурив глаза, рассмеялся:

— Ай, и хитры эти вученые люди! Теперь и я понимаю, что к чему!

5

Чопорная, еще не потерявшая осанки, Евфалия Семеновна Клыкова ходила по светлым комнатам уютной квартиры. Она поправила на окнах кисейные шторы и открыла форточки. Кистью из конского хвоста смахнула пыль с рояля, с золоченой рамы портрета и чернильного прибора. Из рамы смотрело давно знакомое, неотъемлемо свое, черноусое лицо военного. Евфалия Семеновна по привычке поднесла к глазам платок. Но слез не было. Слезы высохли, как высохла сама, когда-то крепкая инженерша. На противоположной стене она встряхнула висевшие два ружья, камусные лыжи и расшитые бисером редкостные эвенкийские унты. Затем подошла к зеркальному шифоньеру, открыла его и достала пару батистового белья.

Евфалия Семеновна ждала мужа и гостей. Сегодня был день рождения сына. Не знала, жив он или нет, но именины справляла ежегодно. В памяти Миша остался не таким, как на портрете. Провожала его в армию гимназистом в черной тужурке, а последний раз встретила в рваной шинели, обросшего черным пушком бороды, поникшего и странного. Это было в начале двадцатого года. Пушечные выстрелы потрясали землю и каменные здания города, жутко выстукивали очереди пулеметов. Сын с обмороженными щеками остановился на пороге особняка и простуженной грудью закашлял.

— Прощай, мама.