Болото

Но об одном тебя попрошу, коли помнишь то хорошее, что было между нами… Это будет последняя просьба. Сделаешь – и тогда решишь, со мною ты или нет.

– И что же за просьба это?

– Многого не могу я о таком сказать, нельзя мне… Только вот сама я вверила себя ему. Не принадлежу себе больше ни телом, ни душою.

– Аксинья, уж не жар ли у тебя? – вздохнула Марфа. Очень уж не любила она, когда подруга полунамеками разговаривала. Ей казалось, что, недоговаривая, Аксинья пытается придать своим словам значимость. А всем ведь как божий день ясно – если значимость надо придавать искусственно, выходит слова те и гроша ломаного не стоят. – Кому «ему»?

– Ему, – глухо повторила Аксинья. – Пойми, нельзя вслух о таком.

– Ладно, – пожала плечами Марфа. – О чем же ты просить меня хотела?

– Слушай… – Аксинья ближе придвинулась и в лицо ей горячо зашептала: – Через три дня – полнолуние будет. Тебе нужно будет в лес пойти, одной. Тропу я тебе укажу. Долго идти придется, час, а может, и больше.

– Спятила ты что ли? Все знают, что в лес тот нельзя глубоко заходить. Болото там. Никто оттуда еще живым не вышел.

– А я – вышла… Но не перебивай, слушай. Если никуда не свернешь и сделаешь все, как я велела, ничего с тобой не случится. Целехонька домой попадешь и сама судьбу себе выберешь.

– И что же там… В лесу?

– Перекресток там один есть, незаметный с виду. Просто две тропки лесные друг друга встретили. На перекресток этот выйдешь, и позовешь его. И пока звать будешь, сама почувствуешь, готова ли встретиться. Бумага у тебя с собою будет, на ней нужно написать то, что я скажу тебе, а потом – сжечь, пепел и кровь твоя договор скрепят.

– Аксинья, что же ты несешь, какой договор, с кем?

– Ты сходи туда, ты просто сходи. Сама все увидишь, сама все почуешь. И ежели вернешься пустая – словом тебя больше не потревожу, обещание даю…

* * *Жили-были король с королевой, и родилось у них трое детей. Старшую следовало бы назвать Инсомнией, ибо с первого дня жизни она проваливалась в забытье лишь на считаные мгновения, все остальное время заявляя о себе миру надрывным плачем. Все перепробовали – и неврологов лучших вызывали, и отваром укропным поили, и пытались игнорировать – наплачется, мол, выбьется из сил и уснет – но ничего не помогало.

Черные были дни, и, наверное, именно тогда король и королева перестали друг друга любить. Каждый стал для другого лишь частью слепленных в рыхлый комок одинаковых дней, про которые надеешься, что они скоро закончатся, и в глубине души винишь себя за такие мысли и заталкиваешь их поглубже в бессознательное, как старую кофту на антресоли.

Возможно, король был слишком малодушен. Возможно, королева слишком уставала, и у нее не оставалось сил на рефлексию.