Болото

Она зайца того не пойми как поймала – может, капкан у ней стоял. И прямо там ела его, на поляне. Не освежевав, не зажарив! Прямо с шерстью ела! Он поди и жив был, когда она начала. Рукой его к земле прижимала, а зубами отрывала куски. А когда меня увидела, ощурилась вся. Зубы показала. Я шепчу ей: Аксинья, милая, что же ты, это же я… С детства ведь знаю ее. А она смотрит и рычит… И понял я – если ноги не унесу, худо мне будет. Она меня как того зайца завалит и сожрет. Потому что Аксинья наша – уже и не Аксинья давно. Только оболочка ее. А кто там внутри – черти его разберут. Ну, я развернулся и побежал. Долго бежал, почти до дома самого, откуда и силы взялись… Не обернулся ни разу, но до самого края леса мне казалось, что слышу шаги ее за спиной. Провожала как будто, хотела убедиться, что я из дома ее ушел…

Кто-то Михаилу поверил, кто-то – нет. Марфа, конечно, расстроилась.

– Что же ты, Миша, несешь такое, и не стыдно тебе. Аксиньи, может быть, и в живых уже нет, а ты про нее вещи такие говоришь, поганый твой язык.

– Чем хочешь клянусь, так и было! Коли вру я, пусть мне птицы глаза выклюют! А коли в живых ее и, правда, нет, если тело найдем, сам ее косточки зарою и за могилой ухаживать буду!

Конечно, Аксинья была жива, и конечно, Марфа об этом знала. Они по-прежнему встречались за околицей, у кромки леса, один раз в неделю, всегда в ночь с четверга на пятницу. Встречи те были все более короткими.

Теперь Аксинья ничем не делилась с подругами, только отдавала короткие и странные распоряжения. То надо было набрать ей кладбищенской земли с шести разных, и непременно чтобы женских, могил. То надо было яиц куриных принести, то соли, то пепла из чужой печи. «Из своей не несите, у соседей наберите», – предупредила она. Женечка все делала так, как говорила Аксинья, – впрочем, она с самого детства была будто бы река, нуждающаяся в берегах, чтобы знать, куда направить воды. Мягкая, тихая, нуждающаяся, чтобы кто-то пришел и сказал, что следует делать. Может быть, уродилась такой кроткой, а может быть, то вина родителей.

Отец у нее всегда молчуном был – дочку любил, но не баловал. Женечка все крутилась возле ног его, внимание заслужить пыталась, а если он гладил ее по голове или дарил карамельку, она плыла и плавилась.

Мать же ее была сварливой громкой бабой, ее голос был резким, как электрическая пила. Болезненно худая, какая-то желтолицая, вечно мерзнущая и кутающаяся в тряпье, она была слабой как кузнечик, но каким-то образом сумела внушить всей деревне гадливый страх: никто не хотел с ней связываться.

А потом началась война, и Женечкиного отца провожали одним из первых, как героя, а спустя два с половиной года он приполз обратно, на багровых саднящих культях вместо ног.