Боло!

Они видели мирных жителей Мельконии, мужчин, женщин и детей, отцов и матерей, братьев и сестер, сыновей и дочерей. Они видели ужас, охвативший лагерь беженцев, видели, как его обитатели пытались разбежаться, и эти обитатели были их ""целью"".

Шива/Джексон растоптал ногами и колючую проволоку и ее жалких защитников. Рэйлганы и ""гатлинги"", противопехотные кассеты, минометы, гаубицы и даже ""Хеллборы"" опустошали лагерь. Напалм и фугасные снаряды, сверхскоростные пули и плазма, а также кошмарная мощь их гусениц достигли своей ""цели"", и даже сквозь грохот взрывов и рев пламени они слышали крики. Они не просто слушали их, они ликовали, потому что это было то, ради чего они пришли. Это была операция ""Рагнарек"". Это было ""окончательным решением"" Последней войны, и в их душах было столько ненависти и ярости, что они приняли свои приказы как возлюбленные.

Через одиннадцать минут после того, как они прорвали проволоку, они пересекли лагерь. Они поднялись по склону на дальнюю сторону, и их сенсоры на заднем плане показали дымящуюся пустошь, которая когда-то была гражданским лагерем беженцев. Глубокие отпечатки их следов прорезали его середину, а развороченная, дымящаяся земля была усеяна телами. Один или два все еще были живы, с трудом они поднимались на ноги и попытались бежать, но рейлганы Шивы/Джексона настигли их, и одно за другим эти шатающиеся тела были разорваны на части...

“Нееееет!”

Джексон Деверо с трудом выпрямился в своем кресле. Он оттолкнулся от него и, спотыкаясь, прошел в центр отсека, затем рухнул на колени, его беспомощно вырвало. Он закрыл глаза, но перед ними проплывали картины ужаса, и он почти ощущал запах горящей плоти и могильную вонь от разрубленных тел. Он съежился, обхватив себя руками, дрожа и всем сердцем желая каким-то образом изгнать этот кошмар из своей памяти.

Но он не мог.

— Коммандер? — он сжался еще сильнее, пытаясь заглушить тенор Боло, и тот стал мягче. — Джексон, — мягко произнес он, и эта мягкость заставила его наконец открыть глаза. Он смотрел сквозь слезы, вытирая рвоту со рта и подбородка тыльной стороной ладони, и Шива заговорил снова. — Простите меня, Джексон, — тихо сказал он.

— Зачем? — прохрипел Джексон. — Зачем ты это сделал со мной?

— Вы знаете почему, Джексон, — сказал ему Боло с мягкой неумолимостью, и Джексон снова закрыл глаза, потому что он действительно знал.

— Как ты можешь это терпеть? — его шепот дрожал. — О, Боже, Шива! Как ты можешь... вспоминать об этом?"

"— У меня нет выбора. Я был там. Я проводил операцию, свидетелем которой ты был. Я чувствовал то, чем поделился с тобой. Это факты, Джексон. Их нельзя изменить, и ни я, ни кто-либо из моих товарищей-людей или Боло — не могли этого избежать. Но это были акты безумия, потому что то было время безумия.