Бойся меня

— Я пришел к выводу, что клиники в Москве недостаточно хороши для женщины, которая меня родила, и отправил ее из Москвы в Вену. Каждый месяц я получаю отчет о ее состоянии. Врачи говорят, что есть прогресс, но не думаю, что моя мать готова к полноценной жизни и скорее всего, останется пожизненным пациентом этой клиники. О судьбе моего отца ты и так знаешь. Он сгорел, когда мне исполнилось двадцать два.

Савва смотрит мне в глаза, проверяя реакцию на свои слова. Пытает, исследует, не пытается скрывать, дает подсказки.

— Это был несчастный случай?

Ироничная улыбка и ямочки.

— А ты как думаешь?

— Этот ублюдок испортил тебе жизнь.

— И подарил мне самый большой подарок: лишил меня душевных терзаний. Без эмоциональной подоплеки все видится куда четче. Словно наблюдаешь мир сверху. Пока другие путаются в моральных дилеммах, ты действуешь и добиваешься успеха.

Слезы высыхают, оставляя за собой выжженную пустоту. Сейчас ты кривишь душой, мой раненный Савва. Ты совсем не считаешь свой дефект подарком, потому что в этом случае не стал бы за себя мстить.

46

Сплю я отвратительно. Едва мне удается проваливаюсь с темную яму сновидений, как я выныриваю из нее на душераздирающий крик маленького мальчика, и потом подолгу разглядываю темноту в попытке прийти в себя. Так происходит несколько раз за ночь, и к утру я ощущаю себя совершенно вымотанной. Сон больше ко мне идет, поэтому я лежу с открытыми глазами и занимаюсь созерцанием потолка.

Затравленный детский взгляд не отпускает. Раз за разом я проворачиваю в голове чудовищный рассказ Саввы, и намеренно воспроизвожу в памяти лицо его отца, неоднократно виденное мной на фотографиях. Несмотря на упомянутую Саввой «рабочую» родословную, Вениамин Раевский обладал породистой внешностью: высокий рост, темные волосы с благородной сединой, правильные черты лица вкупе с волевым подбородком. Если бы не боязнь разбудить спящего Савву, я бы полезла в интернет, чтобы найти другие его снимки. Мне хочется обнаружить на них признаки того, что большинство восхищавшихся этим человеком упускало: жестокость и невменяемость. Работы Раевского обожал весь столичный свет, пресса его боготворила, в то время как он попросту всех дурил. Его фотографии не должно было быть в одном глянцевом развороте, так же как не должно было существовать огромного количества интервью, которые у него брали журналисты. Потому что Раевский-старший недостоин. Этот человек изувечил жизнь своего единственного сына, которого по собственному эгоистичному желанию привел в этот мир.

Такое со мной случилось впервые: я всей душой ненавижу того, с кем ни разу не встречалась лично.

Жизнь и впрямь насмехается над моей былой тягой к комфорту: годы эмоционального штиля внезапно сменились бурей.