Бойся меня

Я больше не могу на него смотреть, поэтому трусливо прячу глаза в одеяло. Сама я ненавижу видеть сочувствие в глазах окружающих, и сейчас мне кажется, что Савве тоже будет это неприятно. В зрачки будто насыпали песка. Я представляю маленького четырехлетнего мальчика, на которого наплевать собственной матери и на которого постоянно давит отец. Ему ведь было всего четыре… В этом возрасте ребенок должен впитывать родительскую любовь, играть со сверстниками… точно не претворять в жизнь планы заскучавшего отца.

— Затем у меня появился репетитор. Отец взял с него обещание, что в скором времени его сын научится читать, писать и даже говорить первые слова на английском. Гением я по-прежнему не был, и учеба давалась мне с трудом. Тогда же я стал задаваться вопросом, почему мальчик по соседству свободно гуляет у себя во дворе, а я постоянно сижу дома. Через два месяц в ордене должен был состояться какой-то грандиозный прием в честь вступления в него очередного высокопоставленного лица, куда должна была пойти вся наша семья. К нам домой приехал портной и снимал с меня мерки. Первый дизайнерский костюм у меня появился еще до того, как мне исполнилось пять. Не знаю, чего отец ждал от этого приема и как должен был проявить себя я, но когда мы вернулись домой, он был изрядно пьян и жутко недоволен. Сказал, что я не сумел внятно поздороваться в людьми, которым он меня представлял, и что наступил на платье жене кого-то чиновника. Я отчетливо помню реакцию матери на эти обвинения: «Я же говорила тебе: он самый обычный». Моя обычность стала моим приговором. Отцу жутко не хотелось признавать, что его плоть и кровь ничем непримечательна. А что делают люди, когда не хотят в чем-то себе признаться? Они злятся и с двойным усердием зарывают голову в песок. В тот день отец впервые поднял на меня руку. Он выбил мне зуб, к счастью, молочный, а потом на сутки запер меня в своей комнате. Тогда я впервые начал рисовать. Руку с пистолетом, направленную в голову человеку. Так появились первые наброски компьютерной игры, сделавшей меня известным.

В своей попытке скрыть свое потрясение я треском провалилась. Слезы катятся у меня из глаз, оседая на пододеяльнике темными пятнами. Такое вообще бывает? Чтобы люди были настолько жестоки с собственными детьми? Какими нужно быть бесчеловечными, чтоб произвести на свет ребенка лишь для того, чтобы над ним издеваться? И вместе с болью за Савву во мне расцветает неконтролируемая злость. Сейчас я откровенно рада, что гениального художника Вениамина Раевского больше нет в живых. Потому что я мечтаю его задушить.

— А твоя мать?

— Ничего. Она предпочитала не вмешиваться в процесс воспитания. Красиво звучит. На деле ей было наплевать, что со мной случится.