Ошибка Бога Времени

Неужели радуется? Чему? Что Марик потерял работу? Что все понимают, что ему нужно уйти, и он сам это понимает и понимает также, что уходить ему некуда?

– Марик прекрасно держался, с достоинством, – сказала она укоризненно. – Я думаю, они с Алексом сработаются.

– С достоинством, – повторила Ирка с сарказмом. – Как тонущий «Титаник». Какое достоинство, когда тонешь? Спасибо!

– За что? – удивилась Юлия.

– За то, что не выперла, благодетельница, – она смотрела на Юлию, раздувая ноздри, с непонятным выражением во взгляде.

Юлии пришло в голову, что она не знает настоящей Ирки. Топтаться на поверженном Марике не только неприлично, но и жестоко. Жестокость – вот что всегда было в Ирке, вдруг поняла Юлия. Месть Марику за неудавшуюся жизнь? А кто сказал, что она не удалась? Иркина жестокость по мелочам была даже забавна, всякие ее меткие словечки, фразочки и характеристики знакомых и незнакомых людей, просто прохожих, вроде: «с такой, пардон, мордой только в петлю, как ее муж терпит», «самка и крольчиха, от нее пеленками воняет». Последнее про жену брата. Или тот, седоголовый, из бассейна, – как она его прикладывает! Или любимое иезуитское «падающего толкни». Иркина радость сейчас была непонятна, как пир во время чумы.

«На себя посмотри, – одернула себя Юлия. – Это ты толкнула падающего, ты – главный палач!»

Казалось, настроение после экзекуции Марика и так было хуже некуда, но, оказывается, еще было куда. Перед глазами стояло его лицо – красное, растерянное, несчастное. В человеке, сидевшем за «столом переговоров» напротив Юлии, ничего не оставалось от лощеного и самоуверенного Марика. Все, кроме адвоката, которого привел Алекс, испытывали неловкость и желание, чтобы неприятная сцена закончилась как можно скорее. Юлии казалось, что Марик сейчас заплачет от стыда и унижения.

А Ирка, ничего не замечая в своей радости, уже суетилась в кухне. Хлопала дверцей холодильника. Запахло кофе и поджаренным хлебом. Она принесла поднос с чашками и бутербродами, поставила на журнальный столик. Удивительно, она вовсе не замечала дурного настроения Юлии, а может, делала вид, что не замечает.

– Не хочу, – сказала Юлия, отодвигая чашку с кофе.

– Вина хочешь? – спросила Ирка. – Давай отметим начало новой жизни.

Они выпили вина. Юлия нехотя жевала подгоревший хлеб. Ирка поедала хлеб, ветчину, хрустела маринованными огурцами. Глотала не жуя. В ее поспешности была все та же непонятная истеричность. Но это было все же лучше, чем если бы она продолжала говорить. Юлия рассматривала Ирку и думала, что перед ней сидит совершенно незнакомая женщина. Тощая, с жилистой шеей, что было особенно заметно, когда она с усилием глотала. С подвижным, сильно накрашенным лицом. С тонкими жадными руками, на которых звякали серебряные браслеты.