Бог располагает!

Этеокл и Полиник! Каин и Авель! Только на сей раз кроткий Авель перерезает глотку свирепому Каину. А я-то тебя так презирал! Прости меня. Ты меня убиваешь, и я возвращаю тебе мое уважение.

— Что это ты такой угрюмый? — продолжал Самуил. — То, что ты совершаешь, смущает твою совесть? Или тебе скучно умирать? Я, видишь ли, только в первый миг пробовал бороться, и то была моя ошибка. Жизнь сама по себе ничего не стоит. Ведь теперь, проживи я еще хоть сто лет, я все равно ни для чего путного не пригодился бы. В глазах Тугендбунда я стал изменником, и меня бы выгнали. Не будучи более принят в Союзе, я бы даже продать его уже не мог. Стало быть, ни на стороне свободы, ни на стороне монархии мне больше делать нечего. С этого часа существование для меня превратилось бы в тяжкое, совершенно бесполезное бремя, и ты, избавляя меня от него, лишь оказываешь мне услугу. Благодарю. Я уже однажды собирался покончить счеты с жизнью в час падения, куда менее ужасного для меня, чем нынешнее. Я взялся за бритву, но произошло чудо, удержавшее мою уже занесенную руку. К счастью, чудеса случаются не каждый день. Сюда уже никто не явится, чтобы нас потревожить, и нам дадут умереть спокойно.

Он посмотрел на лампу.

— В нас жизни осталось еще на час, примерно столько же, сколько масла в этой лампе. Мы с ней угаснем одновременно. Но не беспокойся, этот яд я изготовил собственными руками, ты будешь им доволен. С ним — никаких мучений, агонии, безобразной рвоты. И до последней минуты весь твой разум остается при тебе. Легкий жар в утробе, в мозгу — небольшое возбуждение, а потом вдруг падаешь наземь. И это конец. Представь себе, что гибнешь от удара молнии. Если существует иной мир по ту сторону нашего, ты мне еще спасибо скажешь. Итак, мы не должны заботиться о каких-либо приготовлениях. Наша смерть свершится сама собой. У нас есть час времени. Поговорим?

И он сел, облокотясь на стол и закинув ногу за ногу в самой непринужденной позе, как будто дело происходило в парижской гостиной.

— Ладно, поговорим, — отозвался Юлиус.

— Черт возьми, — начал Самуил, — ты нас обоих уничтожил, с чем я тебя от души поздравляю. Но не будет ли нескромностью с моей стороны осведомиться о причине этого изысканного злодеяния?

— У меня две причины: я мщу за тех, кому ты причинил зло, и оберегаю тех, чьему счастью ты помешал.

— И за кого же ты мстишь?

— За себя и Христиану.

— Мне все известно. Я знаю, какой гнусный торг ты предложил несчастной матери, просившей тебя вылечить ее дитя. Знаю, что ты, презренный, нашел средство замарать женщину, воспользовавшись для этой цели ее же чистотой, ее материнскую любовь ты превратил в источник вечных угрызений!

— Кто тебе все это наплел?

— Человек, чьего свидетельства ты не посмеешь опровергать. Христиана.