Бог располагает!

— Да ты что, не понял? — закричал Самуил. — Говорю тебе: то, что мы выпили, — яд.

— Ба! — беспечно отвечал Юлиус. — Будь это ядом, разве стал бы ты его пить?

— Этот яд начинает действовать не раньше чем через полтора часа. У меня было бы время позаботиться об аресте главарей, а потом пойти и принять противоядие. Я не подвергал себя ни малейшей опасности. Но вот прошло уже больше часа. А нужно еще время, чтобы приготовить противоядие. У нас нет в запасе ни одной лишней минуты. Я тебе клянусь, что это был яд.

— Душой Фредерики клянусь.

— Что ж! — спокойно отозвался Юлиус. — Я это знал.

— Ты знал, что это снадобье — яд?

— Черт возьми! Для чего бы иначе было заставлять тебя выпить его?

«Он знал об этом!» — подумал Самуил, и эти несколько слов изменили все его поведение.

Минутное размышление — и перед Юлиусом стоял уже другой человек.

Чтобы Юлиус принял яд, зная, что он пьет, нужна была абсолютная решимость принести в жертву собственную жизнь. Стало быть, нет никакой надежды воздействовать на него ни угрозами, ни мольбами.

У него явно вызрел именно такой план, обдуманный заранее, во время отъезда из Парижа, а может быть, и раньше.

Что ж! Раз больше не оставалось возможности выжить, если от Самуила уже не зависело найти способ не умереть, от него, по крайней мере, зависело не умереть трусом.

Неужели он, Самуил Гельб, окажется менее твердым и отважным, чем этот слабый, нерешительный Юлиус?

Он вдруг швырнул на пол свои пистолеты и улыбнулся.

— Стало быть, — сказал он, — все это было подстроено? Ты меня привез из Парижа, имея в голове этот план? Мы умрем вместе? Ты так и задумал?

— Клянусь дьяволом! Прими мои комплименты. Идея, достойная меня, я тебе завидую. Так пусть она осуществится! Мне было бы жаль, если бы по моей вине провалился замысел, который так меня восхищает. Как видишь, я выкинул мои пистолеты и больше не пытаюсь спастись. Нет, право же, я, напротив, в восторге от столь оригинального конца.

А знаешь ли, мы тут с тобой разыгрываем финальную сцену из «Фиваиды»: там тоже два пронзивших друг друга брата-врага. Потому что, хоть ты этого и не знал, мы братья. Твой отец не сказал тебе об этом из осторожности: опасался, как бы узы крови не привязали тебя ко мне еще крепче. А я скрыл это от тебя из презрения, желая, чтобы вся моя власть над тобой держалась исключительно на превосходстве моего ума.

Но теперь я могу открыть тебе этот секрет, исполненный ужаса, и провозгласить, как принято выражаться в трагедиях: «Я имею честь быть незаконным сыном твоего отца!»

Облако набежало на чело Юлиуса, но он вспомнил о Фредерике и сказал:

— Все равно. Так надо.

— Тем более так надо! — вскричал Самуил. — В том-то и есть главная пикантность. Убийство здесь возвышается до братоубийства.