Бог располагает!

 — Вернемся к нашим уединенным занятиям. Как мне противна всякая трусость! И это они называют оппозицией! Что ж, Франция пока не созрела. Народовластия здесь придется ждать еще добрую сотню лет».

Угрюмый, с исполненным горечи сердцем, он направился в сторону Менильмонтана.

Миновав заставу, он услышал скрипки, на которых кто-то пиликал в кабачке.

Пыльный садик, отделенный от улицы лишь плетеной изгородью, был полон танцоров и выпивох. Видимо, здесь играли свадьбу.

Самуил пристал к празднично приодетому рабочему, курившему трубку на пороге кабачка.

— А вы, стало быть, веселитесь? — спросил он его.

— Почему бы и нет? — отвечал рабочий.

— Значит, вы не знаете, что творится в Париже?

— А там что-нибудь творится?

— Министерство выпустило ордонансы, которые сводят на нет права избирателей.

— Избирателей? А нам какое дело? Разве мы выбираем, мы, которые из простых?

— Они и газеты упразднили.

— Подумаешь, газеты! Вот уж что нас не касается! Мы их не читаем, это чересчур дорогое удовольствие. Восемьдесят франков стоит.

— Вот оно что! Значит, вам нужно, чтобы газеты и избирательное право касались вас, и если бы вы захотели…

— Ба! — отвечал рабочий, выпуская клуб дыма. — Нам бы только, чтобы цены на хлеб и вино не росли, и тогда пускай себе король делает все, что ему вздумается.

Тут к ним подбежала толстая веселая девица.

— А, — закричала она, хватая рабочего за руку, — так-то ты приглашаешь меня на танец? А сам оставляешь торчать там без толку? Пошли быстрей, уже началось.

— Вот он я, — сказал рабочий, с готовностью следуя за ней.

Самуил вернулся к себе, ни на что более не надеясь. Он поел и лег спать.

На следующий день он даже из дому не вышел. Весь день прохаживался по своему саду, усталый и возбужденный.

Стояла удушающая жара.

«Ну вот, — говорил он себе, — что бы я ни делал, все приносит чистый убыток. Моей целью было возглавить крупное народное восстание, стать его идейным вдохновителем.

Но если восстания нет, я ни на что не гожусь, да и мне ничто не годится. Мне и деньги Юлиуса больше не нужны, что теперь с ними делать?

Юлиус может жить. Пусть будет хоть бессмертным, если пожелает. Я не стану давать ему того щелчка, что опрокинул бы его в могилу. Ах, знал бы он, что это безразличие народа для него спасительно, а всеобщее омертвение — условие его жизни».

Настал вечер. Устав от ходьбы, Самуил прилег, растянувшись на садовой скамейке.

Внезапно он вздрогнул.

Ему показалось, будто со стороны Парижа донесся шум, похожий на ружейную пальбу.

Да нет, это, должно быть, ошибка. Он напряг слух.

На этот раз сомнений не было: там стреляли.

Одним прыжком Самуил вскочил на ноги.

— Ружейные залпы! — пробормотал он. — Тогда это народ. Храбрый народ, на который я напрасно клеветал. Ах, моя мечта воскресает.