Бог Гнева

Рашомон.

Губы Авы разошлись, и она посмотрела на Сесилию.

— Ты рассказала ему об этом? Я думала, что это наш секрет, потому что лишь немногие понимают психологию этого. Ты даже заставила меня посмотреть его несколько раз, чтобы понять.

— Она не должна была мне говорить, — отрезал я, прежде чем Сесилия успела ответить, и продолжила смотреть на подругу. — Почему бы тебе не признать, что ты питаешься ею и почти ничего не предлагаешь взамен?

Влага застилает глаза Авы, и она смотрит на Сесилию, но потом опускает голову, ничего не говоря, и отпивает из своего бокала.

— Джереми! — Сесилия шипит себе под нос. — Если ты заставишь ее плакать, я проведу ночь в общежитии. Подумай об этом, прежде чем говорить что-то еще."

"Я переключил свое внимание на нее. Значит, она догадалась, что моя цель — сломать Аву и устранить ее как соперницу. Я могу придумать тысячу способов заставить ее плакать, но это не стоит того, если мне придется потерять доступ к Сесилии на целую ночь.

Может быть, в другой раз. Когда ее не будет рядом.

Сесили смотрит на меня с выражением одновременно мольбы и кипящего гнева. Я сопротивляюсь желанию погладить веснушки под ее глазами. Их сто пятьдесят три. И да, я их посчитал.

Мне всегда нравилось, что, несмотря на то, что ее чувства скрыты под поверхностью, она не загоняет их в ловушку и не позволяет им гноиться и пожирать ее изнутри.

По крайней мере, не сейчас.

Когда мы только начинали общаться , она была слишком замкнута в себе, слишком напугана своими демонами и слишком осторожна. Но теперь все по-другому.

Моя Сесилия, а не Авы, медленно, но верно превращается в прекрасную женщину, которой она всегда должна была стать. Она начала ходить на терапию к одному из своих профессоров, которому доверяет и рассказывает мне все об их сеансах.

Она сказала мне, что ей нельзя доверять чужие травмы, пока она окончательно не разберется со своей собственной.

Сегодня вечером она надела платье — один из немногих случаев, когда она охотно в него влезла. Это простое маленькое черное платье, но оно прилегает к ее изгибам с бретельками, одна из которых постоянно спадает с ее плеча, создавая самое мучительное зрелище.

Неважно, как часто, где и как я ее трахаю. Неважно, беру ли я ее как мужчина или как зверь; никогда не будет дня, когда я буду смотреть на Сесилию и не чувствовать потребности погрузиться в ее тело, владеть ею и прижать ее к себе как можно ближе. Я хочу запереть ее в том маленьком уголке между моим сердцем и грудной клеткой, чтобы она никогда не смогла выбраться.

Пока однажды она не проснется и не поймет, что всегда должна была быть моей.

Не ублюдка Джона. Не Лэндона.

Моей.

— Итак, мне любопытно. — Ремингтон почти запрыгивает на стол, но тот, кто рядом с ним, гребаный клон Лэндона, хватает его и тянет обратно вниз.