Близкие люди

— Столько хлопот, — проговорил Степан почти сочувственно, — и все из-за какой-то паршивой конторы!

— Контора не паршивая, Паша, — покосившись на него, сказал Белов, — ты сам это отлично знаешь. Мне такую контору только отнять можно. Сам я такую создать не способен.

— А Иван? — вдруг спросил Степан. — С ним что будет?

— Слушай, ну какое это имеет значение?! Тебе жить осталось ровно столько, сколько ты будешь мне рассказывать, как ты догадался, а тебя волнует непонятно что! Какая тебе разница? Это уже не твоя забота. Все. Твои заботы все кончились.

Первый раз за весь этот дурацкий разговор Степану стало страшно. За себя и за Ивана.

Иван не может и не должен остаться один. Это невозможно.

— Чернов нашел в котловане зажигалку с кельнской выставки, где мы с тобой были. Свою я выкинул. Сашкина осталась при ней. Третья могла быть только у тебя и больше ни у кого. И машина. Я сегодня подвозил Леночку, и она переключила радио на компакт-диск, как тогда, семнадцатого числа. Я сел в машину, и оказалось, что радио не работает. Я думал, что его Иван скрутил, а Иван сказал, что ничего не трогал. Потом она зачем-то к Ивану в школу поехала. Я решил, что она почву готовит для каких-то дальнейших действий. А сегодня она сказала, что у меня появилась училка, с которой я сплю, и она как бы поехала проверять, что это за училка. Понимаешь, об этом еще никто не знает. В смысле, что я сплю. Леночка могла узнать об этом только от тебя или от Чернова. Чернов ее всю жизнь не выносил, они, наверно, двух слов друг другу не сказали. Значит, она узнала про училку от тебя. И еще я Рудневу звонил, и он мне — просто так, в разговоре — сказал, что ты к нему заезжал. Он-то думал, что я в курсе. Зачем ты мог к нему ездить? Все переговоры с заказчиками веду я. Значит, ты тоже для чего-то почву готовил. И Петрович… Черный не мог его отравить, это… совсем не в его духе. Сашки в тот день не было, иначе я на нее бы подумал. Значит, остались ты и я. Я его не травил. Значит, ты.

— Молодец, — похвалил Белов и ткнул пистолетом в беззащитный Степанов живот, — только очень медленно ты соображал. Я соображал быстрее. Вставай, Паш. Мне не хочется в тебя стрелять, шуму больно много и лишние дырки в организме. Вставай, слышишь? Не упрямься! И руки за голову! Все равно я тебя свяжу, так что не мешай мне.

— Ты хочешь спалить меня заживо? — удивился Степан. — Сможешь?!

— Не пугайся, Паша. Ты будешь без сознания. У меня есть препарат специальный. У меня брат химической лабораторией заведует, у меня много всяких препаратов. Руки давай, только не упрямься и героя не изображай! А я тебе могу пообещать, что с твоим сыном ничего не будет. Вырастет.

Степан не собирался драться. Он никогда не умел драться. Даже в школе он дрался хуже всех, но тут что-то как будто лопнуло у него внутри.